Павел Петрович (pavel_petukhov) wrote,
Павел Петрович
pavel_petukhov

Categories:

Константин Леонтьев: консервативный социализм и теория цивилизаций (окончание)

***
Как известно, К. Леонтьев всячески подчёркивал свою приверженность консервативным и даже «реакционным» взглядам. Приехав в Россию в 1874 г., он обнаружил, что «либеральный европеизм» в различных формах распространяется здесь всё сильнее. Надежды на возможность создания нового культурного типа на русской основе стали таять. Смерть Александра II и начало «контрреформ» Александра III снова вселили в него некоторые надежды. По мнению Леонтьева, реакция знаменовала собой возвращение к принципам византизма, пошатнувшимся в предыдущее царствование.



Из реформ Александра II Леонтьев одобрял только крестьянскую, носившую, по его мнению, нелиберальный характер: «Только наделение крестьян землёю и сохранение земельной общины можно назвать мерой государственно-социалистической (прошу никого не пугаться слова-“жупела”), а не либеральной». Остальные же реформы – земская, судебная, военная и т.д. – приближали Россию к современному Западу. Теперь же другое дело, о лидерах новой политики – Каткове, Победоносцеве, Пазухине – Леонтьев отзывался положительно. Казалось, они воплощают в жизнь знаменитый призыв Леонтьева: «Надо подморозить хоть немного Россию, чтобы она не “гнила”». Впрочем, этот повторяемый всеми авторами сочинений о Леонтьеве «тезис», похоже, вырвался у него в сердцах, поскольку с сутью его воззрений он мало соотносится.

«Реакция» надежд Леонтьева не оправдала. Впадая в некоторое противоречие с собственным вышеприведённым высказыванием, он пишет о Победоносцеве: «Он как мороз; препятствует дальнейшему гниению, но расти при нём ничего не будет. Он не только не творец; он даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова». Как мы видим, теперь Леонтьев признаёт недостаточным простое «подмораживание».

И правда – в «Записке о необходимости новой большой газеты в С.-Петербурге» (1882) мы читаем: «истинно русская мысль должна быть, так сказать, прогрессивно-охранительной; выразимся ещё точнее: ей нужно быть реакционно-двигающей, т. е. проповедовать движение вперёд на некоторых пунктах исторической жизни, но не иначе, как посредством сильной власти и с готовностью на всякие принуждения». Надо учесть, что к «прогрессу» Леонтьев всегда относился резко отрицательно и отождествлял его с либерально-эгалитарным всеобщим разложением. Теперь же он сам говорит о «прогрессивно-охранительной» мысли.

В противовес либеральным политическим реформам Леонтьев предлагает реформы экономические, но «совсем не по западному и тем более не по либеральному пути». Он предлагал ввести неотчуждаемость дворянских земель, запретить их продажу, но точно так же закрепить и крестьянские земли за сельской общиной. «Необходимо вступить решительным и твёрдым шагом на путь чисто экономических, хозяйственных реформ, необходимо опередить в этом отношении изношенную духом Европу, стать во главе движения… из “последних стать первыми” в мире». Эти размышления вскоре привели Леонтьева к идее, получившей известность как «социалистическая монархия».

Но сначала надо поговорить о том, как вообще русские мыслители, предшественники Леонтьева, воспринимали социализм. Я сейчас не говорю о «революционных демократах» и народниках, их отношение к социализму известно. Либералы-западники считали социализм «крайностью» и критиковали его с буржуазных позиций. Что же касается славянофилов, то их отношение к социализму было более сложным. По словам В. Кожинова, «утверждая, что содержание славянофильской мысли “выше” западного социализма, Хомяков исходил прежде всего из реального существования в тогдашней России крестьянской общины, могущей стать, по его убеждению, основой плодотворного бытия страны в целом. “Община промышленная, – писал в 1848 году Хомяков, – есть или будет развитием общины земледельческой”».

Поэтому в России, по мнению славянофилов, просто не было тех общественных противоречий, которые на Западе ведут к появлению социализма. Так же думал и Данилевский: община для России является столь же законной формой собственности, как частная собственность в Европе; поэтому что революционно для Европы, то охранительно для нас. «Европейский социализм, – писал он, – есть учение революционное не столько по существу своему, сколько по той почве, где ему приходится действовать».

Как отмечал Леонтьев, славянофилы были правы в том, что выступали за наделение крестьян землёй и передачу земли не в индивидуальную, а в общинную собственность. Добавим от себя: в этом Леонтьев был единодушен не только с «правыми» славянофилами, но и с «левыми» социалистами-народниками. То есть в отношении данной антилиберальной меры в рамках русской мысли (за исключением, понятно, либералов-западников) существовал явный консенсус. Сегодня мы назвали бы сторонников этого консенсуса приверженцами «закрытого» общества, в противоположность «открытому» (по Ф. Хайеку).

Леонтьев первоначально считал, что западный социализм является только доведённым до логического конца либерализмом, с его стремлением к свободе и равенству: от политического равенства недолог путь к равенству экономическому. В работе «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» он разбирает учения Прудона и Кабе и приходит к выводу, что идеалы обоих по сути своей буржуазны, что подметил ещё Герцен. А поскольку Россия, как считал Леонтьев в 70-е годы, движется полным ходом к либерализации, то и социалистическая перспектива для неё вполне реальна.

Но при этом Леонтьев приходит к выводу и о возможной созидательной роли коммунизма: «именно потому, что он своим несомненным успехом делает дальнейший эгалитарный либерализм непопулярным и даже невозможным, он есть необходимый роковой скачок или повод к новым государственным построениям – не либеральным. Когда мы говорим – не либеральным, мы говорим неизбежно тем самым не капиталистическим, менее подвижным в экономической сфере построениям; а самая неподвижная, самая неотчуждаемая форма владения есть бесспорно богатая, большою землёю владеющая община». Против «излишней подвижности» выступали и народники, представлявшие, казалось бы, противоположную сторону российского идеологического спектра…

По воспоминаниям Л.А. Тихомирова, Леонтьев очень заинтересовался его статьёй «Социальные миражи современности», где он доказывал, что коммунистическое общество неизбежно должно быть деспотическим и иметь сильный правящий слой. Леонтьев «из неё вывел заключение не против коммунизма, а за него»; «ему начинало казаться, что роль коммунизма окажется исторически не отрицательною, а положительною».

Леонтьев предлагал, так сказать, опередить события: не дожидаясь торжества либерализма и его последующего «снятия» в социализме, самодержавие должно взять социализм в свои руки: «если социализм не как нигилистический бунт и бред самоотрицания, а как законная организация труда и капитала, … имеет будущее, то в России создать этот новый порядок, не вредящий ни Церкви, ни семье, ни высшей цивилизации, – не может никто, кроме монархического правительства». Впрочем, Леонтьев и ранее иногда упоминал социализм в положительном контексте: «охранительный коммунизм граничар», «коммунизм таборитов», который мог привести к созданию самобытной славянской культуры.

В письмах Леонтьев высказывается ещё радикальнее: «Чувство моё пророчит мне, что Славянский Православный Царь возьмёт когда-нибудь в руки социалистическое движение (так, как Константин Византийский взял в руки движение религиозное) и, с благословения Церкви, учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-либеральной».

То есть само слово «коммунизм» явно не вызывало у него отрицательных эмоций, как можно было бы ожидать от «консерватора» и даже «реакционера». Более того, он писал в статье «Грамотность и народность»: «Европейцы… приходят в ужас при виде этого грозного, как они говорят, “соединения самодержавия с коммунизмом”, который на Западе есть кровавая революция, а у нас монархия и вера отцов».

Вспомним, что и Ф.М. Достоевский говорил о «русском социализме» как о «церкви, осуществлённой на земле». И позже русские православные мыслители критиковали не «социализм» как таковой, а те конкретно-исторические формы, которые он принимал под влиянием западноевропейских идей, и прежде всего за искусственную связь социализма с атеизмом (которая, заметим, и до сих пор магическим образом воздействует на многие как «левые», так и «правые» умы).

Хотя и в самой Европе соотношение социализма и христианства не было таким простым, как принято думать. В частности, сам Леонтьев упоминает французского поэта-романтика Ламартина, которому «европейская прогрессивная буржуазия опротивела донельзя и довела его даже до перехода в лагерь социалистов». Да и слово «социализм» ввёл в обиход французский мыслитель Пьер Леру, который атеистом отнюдь не был.

В социализме Леонтьев видел «корпоративно-сословную реакцию будущего». Причём он считал, что к этой новой форме общественного устройства раньше всех могут прийти именно славяне, и не только русские, но и балканские, потому что их «почва» на данный момент наименее «сложна», а значит, именно на ней по контрасту можно ждать «произрастания» чего-то нового.

Исследователь наследия К.Н. Леонтьева И.Н. Берговская отмечает: «В 1888 г. Леонтьев писал о неизбежности новой войны для разрешения вопроса о проливах, исход которой, скорей всего, будет благоприятен для России. В 1914 г. началась первая мировая, обернувшаяся для Российской империи её крушением, но в то же время – эрой нового государственного строительства. Заблуждался Леонтьев только в том, что основой этого строительства станет русское воцерковлённое сознание и быт» (Берговская И.Н. Философия К.Н. Леонтьева в социокультурном контексте»).

По мнению философа Ф.А. Степуна, Леонтьев, если бы дожил до послереволюционного времени, мог бы одобрить «современную советскую реализацию Третьего Рима». Действительно, советское государство в значительной мере могло удовлетворять леонтьевскому идеалу «цветущей сложности», пусть и не во всех отношениях.

С точки зрения национально-государственного устройства оно представляло сложную систему соподчинённости союзных и автономных республик, автономных областей и автономных округов. Культурная самобытность каждого народа целенаправленно поддерживалась и подчёркивалась, хотя, разумеется, шли и естественные процессы ассимиляции. По мнению ряда исследователей, например, Р. Вахитова, в Советском Союзе существовали «этносословия», то есть народы, имевшие определённые – как официальные, так и неписаные – права и обязанности, отличающиеся от прав и обязанностей других народов, но взаимно дополняющие друг друга (см. Вахитов Р.Р. Национальный вопрос в сословном обществе).

Конечно, с точки зрения апологета сословного неравенства, каковым был Леонтьев, советское общество было слишком «однородным» в «вертикальном» отношении, не разделённым на сословия. Но и это несколько упрощённое представление. По крайней мере, до принятия сталинской Конституции 1936 г. правовое неравенство (между рабочими, крестьянами и представителями бывших эксплуататорских классов) было в советском государстве вполне официальным.

Фактически Леонтьев не был противником революций как таковых. Он сам подчёркивал, что «без великих волнений не может прожить ни один великий народ». Английскую революцию XVII века он даже одобрял, считая, что она способствовала «цветущей сложности». Тут вспомним и само происхождение слова «революция»: оно может означать и переворот, и вращение, и круговорот, и возвращение (скажем, возвращение к нарушенной когда-то норме).

Проблема в том, что под «революцией» в большинстве случаев Леонтьев имел в виду не то, что мы сегодня подразумеваем под этим термином, а нечто едва ли не противоположное, а именно процесс всемирного обезличивания и либерального «гниения» под влиянием современной ему буржуазной Европы. Большинство реальных революций XX века как раз и были направлены против капитализма и господства Запада над остальным человечеством. Возможно, Леонтьев сказал бы, что это не революции, а «инсуррекции». Или уточнил бы, что в каждой из этих революций содержался и некий элемент самоотрицания: будучи направленными против Запада, они содержали в себе и западнические признаки – «прогрессизм», очень часто (хоть и далеко не всегда) атеизм и так далее.

Леонтьев отождествлял либерализм с «эгалитаризмом», но сегодня мы видим, что к идеям равенства либералы не имеют ровно никакого отношения. Напротив, именно современный либеральный миропорядок основан на тотальном, небывалом в истории неравенстве – не только между общественными классами, но и между странами, народами и мировыми регионами.

***
Историософские взгляды Леонтьева, о чём речь уже шла, перекликаются со взглядами более поздних русских мыслителей «цивилизационного» направления. Более того, их влияние (или, возможно, совпадения с ними) можно проследить в художественной литературе.

Например, концепцию «цветущей сложности», связанную с эстетизмом Леонтьева, мы можем увидеть в творчестве такого далёкого, казалось бы, от него писателя, как Иван Ефремов. Для него был характерен настоящий культ красоты, которую он считал высшим проявлением биологической целесообразности. Леонтьев, как известно, тоже рассматривал эстетику как своего рода всеобщий закон, применимый не только к человеческому обществу, но и ко всем явлениям бытия. Определение, которое он давал красоте – «единство в многообразии».

Леонтьевские мотивы – эстетизм, пафос борьбы, интерес к Востоку, презрение к современной Европе – видны в поэтическом творчестве Н.С. Гумилёва. Основанное им литературное направление получило название «акмеизм» (от греческого «акме» – высшая точка, пора цветения), что напоминает «цветущую сложность» Леонтьева.

В другом направлении идеи мыслителя, как уже говорилось, развивал сын поэта – Л.Н. Гумилёв, который от того же греческого корня произвёл название фазы максимального подъёма пассионарной энергии этноса – «акматической». Это опять-таки та же «цветущая сложность». Лев Гумилёв объясняет рождение новых этносов и суперэтносов «пассионарными толчками», причём упоминает о космическом их происхождении. Таким образом, у Гумилёва в каком-то смысле произошло воссоединение двух русских историко-философских традиций – «цивилизационщиков» и «космистов» (особенно Чижевского). Хотя есть версия, что под «космическим воздействием» Гумилёв на самом деле зашифровал непосредственное вмешательство в земную жизнь божественной силы (см. Володихин Д.М. «Высокомерный странник»: философия и жизнь Константина Леонтьева). Но это лишь одна из возможных трактовок его взглядов.

При этом в концепции Гумилёва, в отличие от леонтьевской, культурный расцвет суперэтноса (цивилизации) не совпадает с акматической фазой, поскольку для неё характерна внутренняя борьба, поглощающая все силы. Культурный же расцвет – «золотая осень» – наступает в инерционной фазе, знаменующей начало упадка пассионарности.

Этап славянофилов, Данилевского, Леонтьева, евразийцев – этап, на котором русская мысль обрела самостоятельность, отказалась от рабского подражания Европе, признала равноправие цивилизаций, отбросила представление о некоем едином магистральном пути, которым неминуемо должны идти все страны и народы. Это своего рода «антитезис», отрицающий западнический «тезис». Возвращение к западничеству в какой бы то ни было форме после этого было уже явным интеллектуальным регрессом.

Но у Леонтьева, как уже говорилось, появляются и представления о некой всемирной миссии России: «Будь я не русский, а китаец, японец или индус… я, взглянув на земной шар в конце XIX века, сказал бы…: “Да, кроме России, пока я не вижу никого, кто бы в XX веке мог выйти на новые пути и положить пределы тлетворному потоку западного эгалитаризма и отрицания”…». От России, по мнению Леонтьева, может начаться освобождение Востока.

Он считал несомненным, что «мировое значение у нас есть; ясно и то, что оно ещё не исполнено. Мировое не значит – сразу и просто космополитическое, т.е. к своему равнодушное и презрительное. Истинное мировое есть прежде всего своё собственное, для себя созданное, для себя … ревниво хранимое и развиваемое, а когда чаша народного творчества или хранения переполнится тем именно особым напитком, которого нет у других народов и которого они ищут и жаждут, тогда кто удержит этот драгоценный напиток в краях национального сосуда?!»

***
Как мы знаем, за «тезисом» и «антитезисом» следует «синтез». В данном случае речь идёт о новом признании «всемирности» и единства мирового исторического процесса, но уже на более высоком уровне, не отрицающем самобытность «локальных цивилизаций», а наоборот, опирающемся на эту самобытность. В истории русской мысли примером такого «синтеза» является в первую очередь идейное направление, получившее известность как русский космизм. А его наиболее яркий представитель – Н.Ф. Фёдоров (1829-1903).

…Если бы биографии Леонтьева и Фёдорова были художественными произведениями, кого-то из их авторов можно было бы заподозрить в плагиате. Правда, сами «главные герои» друг на друга совсем не похожи: один – эстет и жизнелюб, классический «русский барин», другой ведёт аскетический образ жизни, довольствуясь чёрным хлебом и чаем (не считая, понятно, «пищи духовной»). Но биографические параллели сразу заметны: оба мыслителя не были признаны при жизни, их произведения не стали предметом широкого обсуждения, в конце жизни обоих окружали лишь немногочисленные молодые единомышленники, которые стали хранителями и популяризаторами их наследства.

Ещё сильнее бросается в глаза, что «персонажи второго плана» у этих книг будут одни и те же. И какие персонажи! Достоевский, которого и Леонтьев, и Фёдоров во многом признавали своим единомышленником, но с которым и часто спорили (причём эти споры не прекратились и после смерти великого писателя). Лев Толстой, с которым они оба иногда встречались и бурно дискутировали (как вспоминал сам Толстой, Леонтьев однажды сказал ему в сердцах: «Вы безнадёжны!», но то же самое вполне мог сказать ему и Фёдоров). И, наконец, Владимир Соловьёв: на молодого философа оба мыслителя возлагали огромные надежды, считали, что он сможет дать их учениям более строгое философское обоснование и стать их пропагандистом. Но оба в итоге в Соловьёве разочаровались («Соловьёв жестоко предаёт меня своим молчанием!» – жаловался Леонтьев в одном из писем).

И Леонтьев, и Фёдоров были по достоинству оценены только после смерти. И вновь одними и теми же людьми – деятелями «религиозного ренессанса» начала XX века – Бердяевым, Булгаковым, а потом некоторыми представителями евразийства, например, К.А. Чхеидзе.

Добавим к этому, что судьба обоих философов была связана с Калужской губернией (леонтьевское село Кудиново находится недалеко от города Боровска, где жил Фёдоров) и с Москвой, где оба обитали в 1880-х годах. Фёдоров бывал в Оптиной пустыни, где подолгу жил Леонтьев, ходил пешком на Пасху в Троице-Сергиеву лавру, где Леонтьев умер и похоронен. Даже в ещё одном «личном» отношении есть параллель: Николай Фёдоров был внебрачным сыном князя Гагарина, но, по мнению ряда биографов, и отцом Константина Леонтьева на самом деле был не Николай Борисович Леонтьев, а другой человек. Кроме того, у обоих не было детей, хотя Леонтьев, в отличие от Фёдорова, был женат.

Для обоих мыслителей характерно негативное отношение к современному Западу и тяготение к Востоку. Фёдоров, как и Леонтьев, считал Константинополь (Стамбул) важнейшим мировым сакральным центром. Леонтьев жил на «Востоке» в 1860-х годах (конечно, для нас сейчас странно, что Балканы, расположенные от России на юго-западе, тогда всерьёз считали «Востоком»: это отражение нашего «евроцентризма», ведь для Франции и для Западной Европы в целом это действительно восток, а наше образованное общество смотрело на мир «европейскими глазами»; к тому же, находясь под властью Турции, в цивилизационном отношении они действительно с Востоком – исламским миром – были связаны). Фёдоров отправился на Восток (теперь уже без кавычек) в конце жизни, побывав на Памире и пожив некоторое время в Асхабаде (Ашхабад).

Странно, что в литературе о Леонтьеве Фёдоров практически не упоминается, а в литературе о Фёдорове, в свою очередь, почти не упоминается Леонтьев. Как и сами мыслители не упоминают друг о друге в своих сочинениях.

Но, разумеется, для нас важнее не биографические совпадения, а значительная близость взглядов этих двух великих мыслителей-современников. Близость эту обычно не замечают, если исследователи и пытаются их сопоставлять, то говорят чаще об их противоположности. Леонтьев вслед за Данилевским был приверженцем «органической теории» общества, Фёдоров же её отрицал. Леонтьев – сторонник сословного неравенства, Фёдоров – противник. Леонтьев был «пессимистом», но ведь и Фёдорова к «оптимистам» не отнесёшь, его «проективизм» снимает противоположность оптимизма и пессимизма…

Но как Леонтьев, так и Фёдоров были резкими критиками «прогресса» в его либерально-буржуазном понимании. Для Фёдорова такой «прогресс» был проявлением «небратства» и связывался с «вытеснением» старших поколений молодыми. Леонтьев говорил о всемирной нивелировке, которую осуществляет современная Европа, но подчёркивал при этом: «Однообразие прав и большее противу прежнего сходство воспитания и положения антагонизма интересов не уничтожает, быть может, усиливает, ибо потребности и претензии сходнее». Фёдоров же констатировал «слияние при величайшем взаимном отчуждении»: Европа интеллектуально и культурно порабощает всё человечество, но при этом нарастает глобальное неравенство между народами, странами и континентами.

Действительно, в современном мире неравенство напрямую связано со всеобщим обезличиванием. Именно оно толкает миллионы жителей стран «Третьего мира» на переселение в Европу, США и другие развитые страны. Это ведёт и к усилению расового смешения, и к культурной нивелировке: иммигранты из Европы транслируют тамошние культурные нормы в свои страны, друзьям и родственникам. В итоге и музыка, и одежда, и внешний облик жителей разных стран становится всё более похожим друг на друга. Везде господствует английский язык, да и местные языки, отказываясь от своих систем письменности, переходят на латиницу.

Напротив, при относительном экономическом равенстве между странами и регионами, отсутствии «разницы потенциалов» не было бы и причин для массовой миграции. А это, в свою очередь, вело бы к максимальному сохранению национального своеобразия – как расового, так и культурного. Леонтьев стремился к «менее подвижному» обществу, каким и видел будущий социализм. И это соответствует реальности, если только понять, что именно равенство – прежде всего социально-экономическое – и создаёт эту «меньшую подвижность». Зачем покидать свой родной город или деревню, если уровень жизни там немногим отличается от столичного? Зачем переезжать в другую страну, если все страны близки по уровню развития?

Леонтьев любил всевозможную «пестроту» и страдал эстетически от вида «серо-чёрной» европейской толпы в сюртуках и фраках. Но лучше ли толпа современная, пусть не серая, а разноцветная, всех цветов кожи, в ярких футболках вместо чёрных пиджаков, но, в сущности, совершенно одинаковая во всех точках земного шара?..

Леонтьев часто характеризуется как «пессимист», который «утратил веру в Россию». Но надежды на что-то новое, что может дать русско-славянская или русско-православная цивилизация, полностью не исчезали в нём никогда. Возможно, если бы у него была возможность ознакомиться с идеями Н.Ф. Фёдорова, он пришёл бы к выводу, что это и есть то «консервативно-творческое», что может лечь в основу нового расцвета России.

Действительно, во многом «русский космизм» мог бы показаться Леонтьеву чуждым, но в чём этой философии точно нельзя было бы отказать, так это в оригинальности и при этом глубокой «русскости». К тому же «эстет» Леонтьев, наверно, оценил бы красоту и драматичность борьбы человека не с себе подобными (признак «несовершеннолетия» человеческого общества по Фёдорову), а с природой и космическим пространством.

***
На ступени «синтеза» в вышеупомянутом смысле, судя по всему, стоял и Фёдор Михайлович Достоевский, который тоже вплотную подошёл к идеям русского космизма. Лишь болезнь и смерть на 60-м году жизни помешала ему подробно ознакомиться со взглядами Н.Ф. Фёдорова, но он знал о них по изложению Н.П. Петерсона и отчасти использовал в «Братьях Карамазовых».

Был знаком Фёдор Михайлович и с рядом публикаций К.Н. Леонтьева. В частности, он положительно отозвался о статье «Панславизм и греки» (1873) и подчеркнул, что в ней правильно поставлен вопрос о борьбе с Западом – «со всей идеей Запада» – в союзе с Востоком, в том числе и мусульманским.

Известны слова самого Достоевского из «Дневника писателя», едва ли не более жёсткие в отношении южного славянства, чем высказывания Леонтьева: «по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!» И далее: «Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации». Возможно, в этих словах можно проследить и какое-то влияние Леонтьева на позицию Достоевского.

Тем печальней их последующая размолвка по поводу знаменитой «Пушкинской речи» Достоевского, на которую Леонтьев откликнулся полемической статьёй «О всемирной любви». Затем эта статья вошла в сборник «Наши новые христиане», в котором Константин Николаевич обрушился также на Льва Толстого, обвинив обоих великих писателей в «розовом христианстве». В частности, недовольство Леонтьева вызвали признания Достоевского в любви к Европе.

«Им (современным буржуазным европейцам) нужно желать добра лишь в том смысле, – писал Леонтьев, – чтоб они опомнились и изменились…» Но едва ли в другом смысле желал им добра и Достоевский, который всегда был известен как резкий критик современной Западной Европы – и в художественных произведениях, и в «Дневнике писателя», и особенно в очерке «Зимние заметки о летних впечатлениях». Его критика была не менее острой, чем у Леонтьева. Так что леонтьевский выпад едва ли можно считать чем-то, кроме недоразумения.

Ведь и сам он, как уже говорилось, не был чужд идее мирового значения России, которую так ярко отстаивал Достоевский. Впрочем, о Достоевском у нас ещё будет возможность поговорить отдельно, тем более что мы вступили в год 200-летнего юбилея Фёдора Михайловича.

***
«Нам, русским, надо совершенно сорваться с европейских рельс и, выбрав совсем новый путь, стать во главе умственной и социальной жизни человечества», – писал К.Н. Леонтьев. Будем надеяться, что русскому народу и всей Евразии удастся «сорваться» с этих «рельс» и при этом не убиться, а действительно найти свой путь, который бы помог устроить и материальную, и духовную жизнь не только нам самим, но и человечеству в целом.

Павел ПЕТУХОВ

Опубликовано:
https://rus-lad.ru/news/konstantin-leontev-konservativnyy-sotsializm-i-teoriya-tsivilizatsiy/
http://irkutsk-kprf.ru/world/7061-konstantin-leontev-konservativnyy-socializm-i-teoriya-civilizaciy.html
http://novsoc.ru/konstantin-leontev-konservativnyiy-sotsializm-i-teoriya-tsivilizatsiy/
Tags: история, статьи, теория
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments