Павел Петрович (pavel_petukhov) wrote,
Павел Петрович
pavel_petukhov

Categories:

Правая идеология в России начала XX века. Гл. 3

ГЛАВА 3. ПРАВАЯ ИДЕОЛОГИЯ И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ.
Социально-экономические вопросы, лежащие в основе теории социализма и в меньшей степени либерализма, для традиционалистских идеологов, как правило, стояли на втором плане. Гораздо большее внимание уделялось религии, политическому устройству и национальному вопросу. Но к началу XX века игнорировать социально-экономические вопросы стало уже невозможно, и причиной этому было развитие капитализма в России со всеми вытекающими отсюда последствиями – ростом промышленности и одновременно ростом зависимости от иностранного капитала, обострением рабочего вопроса и, конечно, аграрного вопроса, приобретшего особое значение в ходе революции 1905-1907 гг. и послереволюционной столыпинской реформы.
Крестьянская община традиционно представлялась русским консерваторам одной из основ российской государственности, тем институтом, который в корне отличает Россию от Западной Европы и предохраняет её от проникновения с Запада ряда нежелательных явлений, прежде всего капиталистической эксплуатации и пролетариата. А. С. Хомяков, по словам С. Г. Кара-Мурзы, «видел в общине именно цивилизационное явление – “уцелевшее гражданское учреждение всей русской истории” и считал, что община крестьянская может и должна развиться в общину промышленную» (28, с.25). Д. И. Менделеев писал: «В общинном и артельном началах, свойственных нашему народу, я вижу зародыши возможности правильного решения в будущем многих из тех задач, которые предстоят на пути при развитии промышленности и должны затруднять те страны, в которых индивидуализму отдано окончательное предпочтение» (там же). Н. Я. Данилевский считал, что общинное землевладение и крестьянский надел – это условия, дающие «превосходство русскому общественному строю над европейским, доставляющие ему непоколебимую устойчивость» (2, с.528). Этот взгляд берёт своё начало в славянофильстве и получает развитие как в правой постславянофильской идеологии, так и в другом идейном течении, также отчасти являвшемся преемником славянофильства, – народничестве. «Теория официальной народности» также положительно относилась к крестьянской общине, считая её глубоко консервативным институтом.
Исключение среди русских консерваторов раннего пореформенного периода составляла группа, сформировавшиеся вокруг газеты «Весть». Выступая с откровенно классовых дворянских позиций, она стремились к разрушению общины, поскольку помещики в этом случае получили бы дополнительные земли и свободные рабочие руки (46, с.223). Публицисты «Вести» проявляли определённые симпатии к либерализму. Возражая нападкам на либералов М. Н. Каткова, «Весть» писала: «Пора нам отличать либерализм от революции, свободу от равенства, право от насилия, власть от произвола» (там же, с.234). В 1870-е годы подобные взгляды неоднократно высказывались рядом консервативных деятелей и публицистов (Р. Фадеев, Савельев, Платонов, граф Орлов-Давыдов), которые доказывали, что единственной опорой самодержавия и вообще «всей умственной силой России» является дворянство, народная же масса является опасной стихийной силой, опереться на которую невозможно. Отсюда выводилась необходимость уничтожения общины («от подобия которой, в лице Парижской коммуны, содрогнулась вся Европа») и сосредоточения власти на местах в руках землевладельцев. В полемику с этими теоретиками вступили славянофилы. Ю. Самарин и Ф. Дмитриев в 1875 г. опубликовали в Берлине книгу «Революционный консерватизм» (под последним подразумевались противники реформ «справа»), где авторы вышеуказанных проектов упрекались в том, что они просто переносят в Россию западноевропейские реалии – культурный слой вверху и «лава» внизу; на самом же деле народ в России не доверяет дворянству, сблизить народ с культурным слоем могли бы только земские соборы. Негативно к этим проектам отнёсся и не доверявший дворянству К. П. Победоносцев (там же, с.246-248).
Так или иначе, самодержавие вплоть до начала XX века, придерживаясь патерналистского подхода, поддерживало существование крестьянской общины, и её противники, в том числе и из консервативного лагеря, не могли добиться своих целей. В первые годы XX века с антиобщинных позиций выступил министр финансов С. Ю. Витте, который исходил из того, что общинное землевладение несовместимо с развитием капитализма в России, а противостоял ему с традиционалистских позиций министр внутренних дел В. К. Плеве. В 1903 г. линия Плеве одержала победу, Витте был вынужден покинуть министерский пост. Вплоть до революции 1905-1907 гг. большинство консерваторов продолжали видеть в общине опору престола. Но в ходе революции община повернулась к трону другой стороной. В качестве революционной силы предстали не просто отдельные слои крестьянства, но вся община как таковая. Это показало, что в новых условиях славянофильские представления потеряли актуальность, и община из консервативного института превратилась в революционный. Сторонники её разрушения получили в руки дополнительные аргументы. Результатом этого стала столыпинская реформа, в основу которой фактически легли проекты Витте.
Позиция крайне правых по отношению к столыпинской реформе не была однозначной, что показали дебаты в Третьей думе. Правый депутат Бакалеев выступил с речью, где говорил: «Существующий закон… стоит на точке зрения неприкосновенности собственности вообще, а не только частной. Государственная Дума, изменивши в среде крестьянских обществ самый субъект собственности, заменивши собственника-общество собственником единоличным, Государственная Дума явно стала на путь нарушения неприкосновенности собственности, ибо… было доказано и справа и слева, что надельная земля была дана не отдельным лицам, а была дана обществам и семействам» (37, с.275). Но эта точка зрения не стала официальной позицией правых в Думе. От их имени митрополит Митрофан сделал заявление, которое, по словам В. В. Леонтовича, «являлось не столько поддержкой законопроекта, сколько отказом от сопротивления ему» (там же, с.274). Леонтович считает, что причиной этого было нежелание монархистов идти против царской воли, да ещё в союзе с крайне левыми. Но, видимо, более серьёзной причиной было всё-таки влияние Объединённого дворянства, которое, несмотря на определённые разногласия со Столыпиным, поддержало разрушение общины. После этого дебаты были перенесены в Государственный Совет, где от имени правых выступил граф Олсуфьев. Он считал, что аграрная реформа вызвана исключительно теоретическими соображениями: «Несомненно, этот новый принцип проводится во имя доктрины, что будто бы личная собственность всё спасёт, что нужно создать в противовес нашему невежественному, тёмному, анархическому часто крестьянину-общиннику – сытого консервативного просвещённого буржуа. Вот этот буржуа и должен спасти Россию». Существование общинного крестьянства, по его словам, противоречило идеям буржуазного либерализма. Но последний не соответствовал правосознанию не только крестьянства, но и всего русского народа, поскольку делал ставку на сильного за счёт заботы о слабом. «Я считаю этот принцип глубоко антинациональным, – продолжал граф. – …Народ русский до сих пор свято верует в Высшую Верховную Власть как защитницу слабых, и если он убедится, что это не так, то в сердцах многих миллионов простых людей настанет горькое разочарование» (там же, с.286-288). Впрочем, эта традиционная точка зрения в те годы была уже скорее исключением даже среди крайне правых. Представление о том, что община устарела и что только частная собственность может служить основой стабильного общества, стала преобладающей. Консерватор-традиционалист С. Шарапов говорил, что в 1905 г. землевладельцы «с перепугу» восприняли общину и бунтующую толпу «как одно и то же» и захотели, чтобы крестьяне, получив землю, прониклись чувством уважения к собственности. «Это мнение, при всей его непродуманности и вздорности, охватило наши землевладельческие круги… “Долой общину” стало лозунгом консервативной партии, и этот лозунг приняло также объединённое дворянство на своих съездах» (25, с.37).
В ноябре 1905 г. состоялся съезд учредителей Всероссийского союза землевладельцев – крупнейшей на тот момент дворянской организации. Представители помещиков, разумеется, категорически отвергли возможность принудительного отчуждения частновладельческих земель. «Московские ведомости» позже утверждали: «Выдвигавшийся левыми партиями проект принудительного отчуждения владельческой земли имел в виду не обеспечение крестьянства, а именно разгром дворянства, уничтожение его политического и государственного значения» (49, с.30). Выход из кризиса съезд видел в разрушении общины: «весь наш 40-летний строй, воздвигнутый на принципе общинного владения крестьян, был роковой ошибкой, и теперь необходимо его изменить» (48, с.200-201). По словам Ю. Б. Соловьёва, помещики, «оставаясь крепостниками (? – П. П.) и носителями бескомпромиссной реакции в общеполитической сфере, требовали перехода к буржуазной политике скорейшего раскрепощения крестьянства, видя главную причину происшедшего взрыва в унаследованных от крепостного права пережитках, в фактическом лишении крестьянства права распоряжаться своей собственностью и прежде всего в отсутствии у него очищенной от крепостнических наслоений собственности» (там же, с.201). «Это был своего рода прообраз “либерализма по Пиночету”» – комментирует С. Г. Кара-Мурза (28, с.130). Крупный дворянский деятель Н. А. Павлов заявил: «у борящихся с социализмом одно орудие – собственность и право на неё, ничем, никогда и ни при каких условиях не ограничиваемое» (48, с.208). Расчёт строился на том, что при прочном праве собственности все землевладельцы рано или поздно почувствуют общность своих интересов, и это позволит противостоять революции. В определённом противоречии с этим постулатом находилось требование к правительству во что бы то ни стало обеспечить сохранение крупного помещичьего землевладения и связанное с этим осуждение деятельности Крестьянского банка (там же, с.211). То есть крестьянин должен стать собственником, но с тем, чтобы все расходы нёс он сам и чтобы этот процесс никак не затронул интересов помещика. Наконец, вопреки очевидным фактам съезд землевладельцев принял резолюцию, отрицающую существование в России малоземелья (там же). А. П. Мещерский заявил, что «если Россия и страдает, то только разве обилием земли» (там же, с.207).
На V съезде Объединённого дворянства (1909 г.) с докладом «Наше народное и государственное хозяйство и меры, могущие содействовать нашему экономическому преуспеянию» выступил видный государственный и дворянский деятель В. И. Гурко. Его точка зрения тем более интересна, что именно он стоял у истоков аграрной реформы, ещё во времена Плеве он внёс проект создания на месте общины мелкого индивидуального крестьянского хозяйства. Гурко считал, что курс на политические реформы при недостаточном развитии производительных сил ошибочен (49, с.90). Для начала необходимо обеспечить экономический подъём, а он достижим только в условиях определённой экономической свободы. В то же время он был не согласен с рядом аспектов правительственного курса в аграрном вопросе: по его мнению, при ликвидации общины и насаждении хуторского хозяйства помещичье землевладение должно было оставаться в неприкосновенности, в то время как правительство, хотя и отвергло принудительное отчуждение, тем не менее скупает помещичьи земли через Крестьянский банк. Вред этого явления Гурко оценивал не только с точки зрения дворянства, но и с точки зрения крестьянства и интересов страны в целом: только крупное, «культурное» хозяйство может обеспечить рентабельное сельскохозяйственное производство и дать работу обезземеливающимся крестьянам в качестве батраков. Гурко говорил: «народу нужна не земля, а возможность безбедно жить, умственно развиваться и материально богатеть», а «упразднение рентных имений», по его мнению, «есть упразднение прежде всего крестьянских заработков, а это для нашего населения несомненная гибель». «Перекачивать землю из рук более культурных в руки менее культурные, – продолжал он, – которые используют эту землю с меньшей для себя пользой, извлекают из неё меньшее количество ценностей, значит, понизить общее количество добываемых в стране ценностей и тем самым понизить общий уровень благосостояния страны» (там же, с.92-93). Аналогичную аргументацию использовал консервативный экономист-аграрник А. Салтыков, издавший в 1906 г. книгу под названием «Голодная смерть под формой дополнительного надела. К критике аграрного вопроса», где доказывал невыгодность для крестьян требовать у помещиков землю вместо того, чтобы наниматься в батраки (28, с.136).
Возвращаясь к В. И. Гурко, надо сказать, что он прекрасно понимал и другое последствие столыпинской реформы – массовое раскрестьянивание. Поэтому он выступал сторонником не форсированного, а медленного перехода к хуторскому хозяйству, который позволил бы крестьянам адаптироваться к новым условиям. Возражая Столыпину по поводу его печально знаменитых слов о «слабых и пьяных», Гурко говорил: «мимо этих “слабых и пьяных” мы пройти не можем… Облегчить им возможность из слабых превратиться в крепких, а из пьяных в трезвых для государства в высокой степени необходимо. Но иного способа, кроме предоставления им возможности найти подходящий их естественным наклонностям род занятий и тем обеспечить им заработок, в распоряжении государства для этого не имеется». Для того, чтобы не создать огромную массу люмпен-пролетариата, Гурко предлагал уделить особое внимание развитию промышленности (49, с.96-97). В этом он коренным образом расходился с большинством дворянских деятелей, которые в числе своих упрёков правительству Витте выдвигали и то, что оно непомерно «раздувало» промышленность и предало забвению основу экономики России – сельское хозяйство. Гурко же отчасти «реабилитировал» политику Витте. В общеэкономической области Гурко высказывался против непомерного участия государства в хозяйственной жизни, доказывая, что нерадивая бюрократия не в состоянии эффективно управлять экономикой. Ошибочным он считал даже замысел ввести в России прогрессивный подоходный налог, поскольку, по его мнению, изымать накопления означало «сознательно сокращать размеры народного производства, стеснять все виды промышленности» (там же, с.99-100).
С мрачными выводами Гурко не согласился Н. Е. Марков, который заявил, что для тревоги нет оснований, никакого обнищания в стране не наблюдается. Рост экспорта сельскохозяйственных продуктов, по его мнению, свидетельствовал о росте благосостояния крестьян. Причину же трудностей надо искать не в деятельности правительства, а, во-первых, в революции, а во-вторых, в том, что народ «мало трудится, он не воспитан в труде, надо его воспитать в труде и тогда он будет богат…» (там же, с.106). Подобная точка зрения на русский народ не была единична. М. О. Меньшиков писал, что западные народы своим благосостоянием обязаны исключительно упорному труду, и русским следует у них поучиться (8, с.482). «Освобождённый от крепостного рабства народ, – по его словам, – не поднялся, а заметно упал – и в самых разнообразных отношениях. Он вышел из постоянного, систематического труда, разорился, попал в лапы ростовщиков, запьянствовал, заленился, надорвал своё питание и заметно выродился» (там же, с.261). Именно поэтому государство вынуждено поддерживать «устарелую общину, круговую поруку и т.п.»; тратя огромные средства на переселенческие, землеустроительные и прочие субсидии, государство заставляет «производительный класс народа содержать непроизводительный» (там же, с.217). Как мы видим, причину «непроизводительности» этого «класса народа» Марков и Меньшиков, в отличие от Гурко, видят не в объективных условиях, а в субъективных отрицательных качествах русского крестьянина. Впрочем, у Меньшикова этот взгляд с неизбежностью вытекает из его общего мировоззрения, в котором, как уже говорилось, были сильны элементы социал-дарвинизма. Меньшиков, кстати, не идеализирует и русское дворянство, считая, что оно давно уже не в состоянии выполнять роль силы, организующей народные массы, а отмена крепостного права на самом деле представляла собой «дезертирство» дворянства «с исторической службы» (там же, с.211).
Неприкосновенность частной собственности на землю программами «черносотенных» партий сомнению не подвергалась. Этот факт, которому правые обязаны своим низким влиянием в широких народных массах, полностью выдаёт зависимость этих партий от дворянских организаций, прежде всего Объединённого дворянства, в состав руководства которого входили видные думские правые лидеры – Н. Е. Марков и В. М. Пуришкевич. В программах «Союза Михаила Архангела» (10, с.7) и Партии правового порядка (11, с.103) подчёркивались преимущества для крестьян хуторского хозяйства. Экономическая программа «правых» отстаивала независимость России от иностранного капитала, они предлагали отказаться от золотого стандарта и ввести «национальный кредитный рубль» (51, с.12). Осуждалось «излишнее» развитие промышленности, связываемое прежде всего с именем С. Ю. Витте. «Московские ведомости» писали в 1905 г., что «хозяйственная политика должна иметь своим руководящим началом взгляд на Россию как на страну преимущественно крестьянскую и земледельческую» (там же). Для «черносотенцев» также было характерно отрицательное отношение к капиталистическим монополиям, борьба с которыми должна была осуществляться при помощи государственного регулирования (там же, с.13). Анализируя экономическую платформу правых, С. А. Степанов делает вывод, что «анализ программных документов и публицистики крайне правых показывает, что они не покушались на основы капиталистического строя» (там же, с.11) и что «реакционная утопия черносотенцев никоим образом не приближалась к социализму» (там же, с.13).
Очевидно, что идея защиты помещичьей собственности не была популярна среди значительной части рядовых (и не только рядовых) членов правых партий. Известен случай перехода нескольких крестьянских депутатов от правых к трудовикам вследствие нежелания правых решать аграрный вопрос. В. И. Ленин в статье «О черносотенстве» приводит точку зрения епископа Никона о причинах его «удаления» от думской работы: «земельный, хлебный и др. важнейшие вопросы нашей русской действительности и края как-то не доходят до рук и сердец ни начальства, ни Думы. Эти вопросы, их посильное решение почитаются “утопическими”, “рискованными”, неблаговременными. Что же сами молчат и чего ждут? Настроений, бунтов, за которые будет расстрел тех же “недоедающих”, голодных, несчастных крестьян?!» (34, с.351). Начальник Херсонского губернского жандармского управления доносил, что в 1908 году мещанин И. П. Фоменко, будучи членом Союза русского народа и редактором его елизаветградской газеты «Глас народа», выдавал себя за правительственного уполномоченного и «внушал крестьянам идею о необходимости передать всю землю во владение тех, кто её обрабатывает собственным трудом, т. е. крестьян, отобрав землю у помещиков – всеми, не исключая насилия, способами. Такие же идеи Фоменко проводил и в среде рабочих, возбуждая последних против владельцев фабрик и заводов…» (9, №11-12, с.119). Таким образом, в «черносотенной» среде несомненно имели место антидворянские и антибуржуазные настроения. Но, разумеется, нет основания сближать крайне правых с крайне левыми, как это пытаются делать некоторые, прежде всего зарубежные авторы (как, например, Леонтович, который пишет, что «крайне правые организации… совершенно определённо выражали и проводили в жизнь социалистические тенденции» (37, с.357-358)).
Вопрос о соотношении консерватизма и социализма крайне интересен, но здесь он может быть затронут только краем. Для начала следует обратиться к славянофилам. В. В. Кожинов пишет: «для славянофилов – при всех возможных оговорках – была неприемлема частная собственность, и прежде всего частная собственность на землю (с их точки зрения земля в конечном счёте должна быть государственной собственностью и всенародным владением). И, утверждая, что содержание славянофильской мысли «выше» западного социализма, Хомяков исходил прежде всего из реального существования в тогдашней России крестьянской общины, могущей стать, по его убеждению, основой плодотворного бытия страны в целом» (29, с.279). Уже приводились слова А. С. Хомякова, что крестьянская община может стать основой для общины промышленной. Для западного социализма – материалистического и атеистического – в России, по мнению славянофилов, просто не было почвы. Эту точку зрения развивал и Н. Я. Данилевский: «Европейский социализм есть… учение революционное, не столько по существу своему, сколько по той почве, где ему приходится действовать». Для России же община является столь же законной формой собственности, как и частная, поэтому то, что в Европе революционно, в России охранительно (2, с.529).
К. Н. Леонтьев не был столь благодушен. Он считал, что западный социализм является только доведённым до логического конца либерализмом, с его стремлением к свободе и равенству: от гражданского равенства недолог путь к равенству экономическому. А поскольку Россия, как считал Леонтьев в 1870-е годы, полным ходом движется к либерализации, то и социалистическая угроза для неё вполне реальна. Но здесь Леонтьев приходит к неожиданному выводу о возможной положительной роли социализма: «именно потому, что он своим несомненным успехом делает дальнейший эгалитарный либерализм непопулярным и даже невозможным, он есть необходимый роковой скачок или повод к новым государственным построениям не либеральным и не уравнительным. Когда мы говорим – не либеральным, мы говорим неизбежно тем самым не капиталистическим, менее подвижным в экономической сфере построениям; а самая неподвижная, самая неотчуждаемая форма владения есть бесспорно богатая, большою землёю владеющая община, в недрах своих не равноправная относительно лиц, её составляющих». Поэтому социализм, «понятый как следует, есть не что иное, как новый феодализм уже вовсе недалёкого будущего» (4, с.423). Но Леонтьев, исходя из неизбежности подобного развития ситуации, предлагал «опередить события»: не дожидаясь торжества либерализма и его последующего самоотрицания, самодержавие должно взять социализм в свои руки: «если социализм не как нигилистический бунт… а как законная организация труда и капитала, как новое принудительное закрепощение человеческих обществ имеет будущее, то в России создать этот новый порядок, не вредящий ни Церкви, ни семье, ни высшей цивилизации, – не может никто, кроме монархического правительства» (там же, с.392). Таких точек зрения на социализм придерживались русские традиционалисты XIX века. Как мы видим, отношение к нему наиболее глубоких консервативных мыслителей было скорее положительным, хотя они подчёркивали, что не имеют в виду европейский социализм в его конкретных формах. Они чувствовали глубинное родство традиционного общества с его общинной собственностью и патерналистским государствам с определёнными чертами коммунистической идеологии.
Но к началу XX века, с развитием капитализма в России, а особенно после революции 1905-1907 гг., «заигрывания» консерваторов с социализмом прекратились, и они в большей или меньшей степени стали связывать будущее России с капиталистическим строем. Последним проявлением «антибуржуазного» консерватизма можно считать «зубатовщину», одним из идеологов которой был Л. А. Тихомиров. Зубатов ставил целью своих мероприятий превращение рабочих в отдельное сословие со своими правами и обязанностями, с сословным самоуправлением, фабрично-заводскими общинами и т.д. (40, с.100). Здесь можно увидеть слабые отголоски леонтьевских идей о «законной организации труда и капитала», но понятно, что «зубатовский социализм» уже не мог предотвратить сползания России к революционному кризису.
Отношение Л. А. Тихомирова к социализму было резко критическим. Он, правда, считал, что социализм в Европе имел определённые заслуги: он требует «усиления начала коллективности в слишком индивидуализированном обществе», «усиления общественной поддержки для отдельной личности» и «более справедливого и равномерного распределения средств к жизни» (17, с.270-271). Но, с другой стороны, подобно тому как либерализм является «односторонним индивидуализмом», так для социализма характерен «односторонний коллективизм», он пренебрежительно относится к значению личности, отрицая при этом «семью, собственность, религию, групповую самостоятельность» (там же, с.309). Социализм неминуемо обернётся жёстким деспотическим режимом, в экономической же области коммунизм «постоянно доказывал свою несовместимость с производительностью труда» (там же, с.346). Но коммунизм, с точки зрения Тихомирова, не может быть прочным строем. Запросы человеческой личности дадут о себе знать, и на смену коммунизму придёт анархизм, который, в свою очередь, приведёт к полному упадку и в конечном счёте одичанию человечества (там же, с.149).
По мнению Тихомирова, «истинный девиз общественного развития составляют не индивидуализм, выдвинутый буржуазией, и не коллективизм, выдвинутый социалистами, а солидарность, в которой неразрывно и дружно соединяются и свобода личности, и объединение человеческих усилий» (там же, с.348). В одной из статей Тихомиров якобы от имени народа говорит интеллигенции: «вольно же вам не понимать, что в современном положении русского народа есть вопросы поважнее и поглубже, нежели ваши споры школяров о “капитализме”…» (там же, с.551). Таким образом, Тихомиров подчёркивал своё следование некоей «средней линии» между крайностями капитализма и социализма. Но, с другой стороны, говоря о «праве на труд», он указывает, что современное общество основано на принципе «свободы труда», «общее количество национальной работы определяется силой свободного производства, спроса и предложения»; право же на труд осуществимо только в социалистическом обществе и только в соединении с «обязанностью работать, где и сколько прикажет общественная социалистическая власть» (там же, с.303). Как мы видим, здесь Тихомиров фактически признаёт принципы либеральной экономики. Его критика «отдельных недостатков» капитализма не идёт ни в какое сравнение с жёсткой и принципиальной критикой социализма.
Основой экономики России Тихомиров в соответствии с консервативной доктриной считал сельское хозяйство, а задачей промышленности – обработку своего сырья и производство товаров прежде всего на внутренний рынок. Он подчёркивал, что надо «не разгонять во что бы то ни стало и за какие угодно проценты, платимые иностранцам, свой “капитализм”, а обратить внимание на повышение производительности сельского хозяйства и на освобождение его от убивающего влияния цен “мирового рынка”» (15, с.277-278). По мнению Тихомирова, односторонняя промышленная специализация экономики страны лишает её прочности (как, впрочем, и односторонняя сельскохозяйственная); государство должно стремиться к «самоудовлетворению», то есть к максимально возможному обеспечению себя всем необходимым своими средствами. В экономической области высшим авторитетом для него был теоретик автаркии Ф. Лист. Таким образом, экономические взгляды Тихомирова носили «центристский» характер, в резко изменившихся условиях начала XX века они были уже явно неадекватны.
М. О. Меньшиков ещё более откровенно встал на сторону капитализма. Он считал, что «социализм следует рассматривать не как восстание труда против капитала, а как бунт трудовой посредственности против трудового таланта» (8, с.162), если рабочие добьются перехода фабрик в их руки, то они просто не в состоянии будут ими управлять. Они «по-детски думают, что они сами могут быть хозяевами. Но если бы они могли, то и были бы ими. К сожалению, талант организаторский, подобно всякому таланту, есть достояние крайне немногих лиц» (там же, с.161). Бедность народа Меньшиков объясняет тем, что «у него нет серьёзного влечения к богатству, например, как у французского крестьянина. Наш мужик и барин больше расточители, чем собиратели, и нищета наша – естественный продукт мотовства и пьянства» (там же, с.95). Такую точку зрения нельзя просто объявить курьёзом – она, безусловно, порождена западным идеологическим влиянием и в конечном счёте восходит к протестантской этике. Признание необходимости для России капитализма вело за собой и принятие соответствующих моральных норм. Группа московских миллионеров, выступивших в поддержку столыпинской реформы, заявила в 1906 г.: «Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы – англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем» (28, с.116).
Традиционное представление о естественном неравенстве между людьми (которое отстаивал, например, К. Н. Леонтьев) было перенесено в новые условия и во многом способствовало принятию консерваторами капиталистических ценностей. Но они пытались отстаивать одновременно неравенство и феодального, и буржуазного типа. И Тихомиров, и Меньшиков всячески подчёркивали естественность сословного деления общества. В области образования Меньшиков отстаивал необходимость сословной школы, используя для этого аргументы, ничем не отличающиеся от аргументов К. П. Победоносцев: «Только определённый труд, притом доведённый до степени искусства, образует человека, даёт душе физиономию. Дилетанты же нашей школы, ничему не научившись, выходят ничем. Не земледельцы, не ремесленники, не художники, не военные – кто же они? Никто, nihil» (8, с.33). На самом же деле в школе необходимо учить непосредственно тому, что пригодится в жизни. Только так можно восстановить прочные сословия, то есть в конечном итоге органическое строение общества. Реалии традиционного общества смешивались с капиталистическими. Критикуя взгляды Л. Н. Толстого, Меньшиков отстаивает частную собственность, которая «существует с начала веков, она возникла задолго до писаной истории, и создавал её весь человеческий род» (там же, с.90). Тем самым откровенно путаются понятия капиталистической частной собственности и форм собственности традиционного общества. Такая попытка усидеть на двух стульях не могла закончиться ничем хорошим. «Черносотенная» идеология перестала быть традиционалистской и не смогла стать буржуазной.
Tags: статьи
Subscribe

  • про снег

    Есть у раннего Лимонова замечательные строки: «Прошедший снег над городом Саратов Был бел и чуден. мокр и матов» Но ведь снег идёт и в других…

  • (no subject)

    Геть-ман и ша-ман Командантский час, или Время Че Малахольный огурец Перекись населения Повесть непогашенной судимости Политкорректоры Помёт…

  • нацболы и нацмены

    Когда я в 90-е годы впервые услышал слово «нацбол», я воспринял это не как обозначение партийной принадлежности, а как антоним к слову «нацмен». Типа…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments