Павел Петрович (pavel_petukhov) wrote,
Павел Петрович
pavel_petukhov

Categories:

Правая идеология в России начала XX века. Гл. 2

ГЛАВА 2. «ЧЕРНОСОТЕННЫЕ» ИДЕОЛОГИ О ПРАВОСЛАВИИ И НАРОДНОСТИ.
Одним из главных внешних признаков правых, или «черносотенных» партий и их идеологов можно считать признание ими известной формулы С. С. Уварова «Православие. Самодержавие. Народность». Но многие из них по-разному расставляли приоритеты. О самодержавии речь шла в предыдущей главе, теперь же нужно показать различия в подходах правых к понятиям «православия» и «народности» в их взаимосвязи.
Для классического славянофильства приоритет религиозного компонента над национальным был очевиден. Значительная часть славянофильской публицистики посвящена именно богословским проблемам, они подчёркивают различия между православием, с одной стороны, и западным христианством (католицизмом и протестантизмом) – с другой. Русский народ рассматривался прежде всего именно как носитель истинной веры – «народ-богоносец» в терминологии Ф. М. Достоевского, задачей которого является просвещение светом православия всех народов. В «Бесах» Достоевский писал: «Если великий народ не верует, что в нём одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. <…> Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь Бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов» (3, с.267). Эта фраза была вложена в уста Шатова, что дало повод ряду исследователей не воспринимать её как позицию самого Достоевского. Ф. А. Степун характеризует её как «воинствующий национализм» и утверждает, что «шатовщина всё же ближе к языческому национализму германцев, и в особенности Гитлера, чем к православно-национальной историософии Достоевского» (52, с.79-80). На самом деле смысл фразы противоположен: нельзя же всерьёз полагать, что Гитлер стремился «всех воскресить и спасти». «Шатовщина» вполне соответствует тому, что Достоевский говорил, в частности, в своей знаменитой «Пушкинской речи», о «всечеловечности» и «всемирной отзывчивости» русского народа. Здесь Достоевский в полной мере развивает идеи первых славянофилов.
Но постепенно во взглядах других последователей славянофилов превалирующим стал этнический фактор – панслависты во главе с И. С. Аксаковым говорили уже в первую очередь не о православном мире, а о славянстве. Н. Я. Данилевский свою теорию культурно-исторических типов построил именно на «племенном», этнолингвистическом, а не религиозном критерии, противопоставив славянский тип романо-германскому. О приоритете «национального начала» говорил и П. Е. Астафьев. Определённым исключением среди «предчерносотенцев» конца XIX века был К. Н. Леонтьев. Он не придавал большого значения «национальному началу», отдавая предпочтение культурному своеобразию. «Любить племя за племя, – писал он, – натяжка и ложь» (5, с.49). «Принцип национальностей», перед которым преклонялся Данилевский, Леонтьев считал просто одной из форм либерального демократизма: «Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т. е. однообразие) провинций, равенство наций – это всё один и тот же процесс» (там же). Эта позиция вызвала и критику Леонтьевым панславизма, и неодобрение русификаторской политики на окраинах России. Леонтьев, во многом не принимавший Достоевского, тем не менее высказывает сходные идеи об определённой «всемирной миссии» России: «Будь я не русский, а китаец, японец или индус… я, взглянув на земной шар в конце XIX века, сказал бы то же или почти то же. Я сказал бы: “Да, кроме России, пока я не вижу никого, кто бы в XX веке мог выйти на новые пути и положить пределы тлетворному потоку западного эгалитаризма и отрицания”» (4, с.446). От России, по мнению Леонтьева, может начаться освобождение Востока. Впрочем, это были только отдельные мысли, вообще же Леонтьев в отношении будущего России был настроен пессимистично.
В целом подход к национализму славянофилов, Достоевского и Леонтьева разделялся и Л. А. Тихомировым. Сам он порой причислял себя к «националистам», но в триаде «Православие. Самодержавие. Народность» отводил последней подчинённое место, считая её по сути производной от двух первых (17, с.544). Он также отрицал лозунг «Россия для русских» (там же, с.545), считая его недостойным великого народа, имеющего мировые задачи. «У нас нынче, среди правых, – писал он, – иногда проявляется такая узкая идея русского интереса, такой национальный эгоизм, которые приличествуют разве какой-нибудь бискайской “национальности”. Но это в высочайшей степени антирусская черта… Русская национальность есть мировая национальность, никогда не замыкавшаяся в круге племенных интересов, но всегда несшая идеалы общечеловеческой жизни, всегда умевшая дать место в своём деле и в своей жизни множеству самых разнообразных племён. Именно эта черта делает русский народ великим мировым народом и, в частности, даёт право русскому патриоту требовать гегемонии для своего племени» (15, с.220).
Как мы видим, Тихомиров не был противником русской «гегемонии» в империи. Так, он предлагал разделить народы России на «граждан», к которым в первую очередь относились бы русские (включая, конечно, украинцев и белорусов), а также лучшие представители других народов, имеющие заслуги перед государством, и «подданных», то есть представителей национальных меньшинств, которые бы не имели права участвовать в общеимперских представительных органах (там же, с.137-138). Но господство русских он обуславливал именно тем, что русский народ является носителем православных и монархических ценностей, а также строителем империи, а посему, естественно, имеет преимущественные права на её территории.
Из этих предпосылок выводились и внешнеполитические задачи России. Тихомиров писал, что если Россия сможет «найти в своём собственном содержании нечто более высокое», то она решит «задачу и для всего мира. Она явилась бы тогда передовой нацией будущей объединённой культуры всего земного шара». «А это собственное содержание, – продолжал он, – в конце счёта, сводится у нас к Православию, как во внутренней жизни, так и во внешней» (там же, с.443-444). Поэтому Россия обязана содействовать проповеди христианства везде, где возможно, а в данный исторический период прежде всего на Дальнем Востоке. Некоторые мысли, высказанные Тихомировым, позволяют сблизить его с евразийцами. В одной из статей («Азиатский вопрос») он писал следующее: «Наши “западники” уже целым десяткам поколений русских настойчиво твердили, что Россия – страна европейская. Далеко не излишне теперь вспомнить и другим напомнить, что Россия страна также и азиатская, не только географически, не только по “интересам”, но также по этнографическому составу, по историческому прошлому и даже, до известной степени, по духовному типу самих же русских». «Я не говорю, – продолжает он, – чтобы Россия была страной азиатской более, чем европейской. Я хочу только сказать то, что заметил о России и француз Леруа Болье: что Россия есть и не Азия и не Европа, а Россия» (21, с.313). То есть Россия не есть результат простого смешения, а переработка европейского и азиатского материала в соответствии со своими идеалами. Это как раз наиболее точное изложение евразийской точки зрения, как её понимали сами «отцы-основатели» этого течения – Н. С. Трубецкой и П. Н. Савицкий.
Но в целом для развития цивилизационной теории, основы которой в России были заложены Н. Я. Данилевским и К. Н. Леонтьевым, Тихомиров сделал немного, это не входило в сферу его главных интересов. Его концепции не были напрямую антизападническими; как уже говорилось, он был высокого мнения об европейской цивилизации как основанной на христианской вере, хотя и в её еретических – католическом и протестантском – вариантах. После революции 1905-1907 гг. он даже стал говорить о западных странах как «цивилизованных» (17, с.289) в противоположность России, то есть отчасти встал на западническую точку зрения.
Впрочем, Тихомиров не занимал в правых организациях какого-либо официального положения, и его отношения со многими «черносотенными» лидерами были достаточно напряжёнными. Его теории, как уже говорилось, не получили широкого распространения. Впрочем, официальные доктрины «черносотенства» имели те же источники, что и его идеи. Как и Тихомиров, «Основоположения» Союза русского народа высказывались за большую свободу церкви, за восстановление патриаршества (51, с.17). С другой стороны, как пишет С. А. Степанов, понятие «народности» воспринималось «черносотенцами» «в русле национального вопроса – одного из острейших в многонациональной Российской Империи» (там же, с.20), все национальные меньшинства были разделены на «дружественные» (мусульманские народы, сибирские и поволжские «инородцы» и т.д.) и «враждебные» (прежде всего евреи, а также поляки, финны, армяне) (там же, с.21). Как подчёркивает Степанов, «на деле черносотенцам никогда не удавалось последовательно проводить шовинистические идеи. Список “истинно русских” вождей пестрел молдавскими, греческими, грузинскими и немецкими фамилиями». Для «чёрной сотни», – делает вывод Степанов, – «принадлежность к господствующей нации определялась не столько национальностью или религией, сколько степенью преданности престолу» (там же, с.22). Правда, преуменьшать значение религиозного фактора было бы тоже неправильно. Понятие «русский» часто отождествлялось с понятием «православный», и именно религия была для правых определяющим признаком, верность самодержавию считалась с ней нераздельно связанной. С другой стороны, формула «Россия для русских» получила в «черносотенной» среде широкое хождение и даже была включена в «Памятку», то есть официальный документ Союза Михаила Архангела, но она расшифровывалась как «содействие увеличению духовного (умственного и нравственного) развития и имущественного благосостояния русских сословий и всего русского народа» (10, с.6), то есть она не несла в себе напрямую шовинистического смысла.
Особое место среди правых идеологов начала XX века занимает М. О. Меньшиков. О его взгляде на самодержавие речь уже шла, здесь же стоит сказать о том, что в уваровской формуле он отдавал приоритет понятию «народности». «Не отрекаясь, – пишет он, – от первых двух начал, с честью послуживших России и далеко ещё не отслуживших ей, мы должны дать развитие третьему, наиболее коренному из них, пришедшему в забвение, – именно русской народности» (8, с.308). «Мы, Божиею милостью народ русский, обладатель Великой и Малой и Белой России» (там же, с.85) – это приписывание Меньшиковым народу царского титула традиционным правым должно было казаться по меньшей мере кощунством. Его отношение к вопросам национализма отмечено явным влиянием «новейших достижений» передовой европейской мысли, то есть прежде всего расизма. Меньшиков стал первым в России теоретиком «этнического национализма».
Своеобразно отношение Меньшикова к православию. Если верить его словам, его собственная личная вера приближалась к пантеизму. «Для меня лично, – писал он, – нет невидимого божества, ибо я ничего не вижу, кроме осуществлённой Воли» (7, с.132). Православие же воспринималось им не как некая абсолютная истина, проповедь которой всем народам является долгом России, а исключительно как русская национальная религия: «Последние («православные способы выражения» – П. П.) были превосходны не тем, что были лучше других, а тем, что были родные, вошедшие в самую плоть духа» (8, с.153). Православие как бы подчёркивало своеобразие русского народа, а именно «в нём, в исключительном своеобразии, и заключается смысл жизни» (там же, с.175). При этом сам Меньшиков признавался в некотором своём религиозном индифферентизме (там же, с.197), но в то же время он симпатизировал всякой искренней вере: «Верно ли человек верит или нет – это вопрос особый и почти что излишний. Допустим даже, что он верит ложно. Но, пламенно веруя и молясь, человек доводит любовь свою к тому, за что молится, до степени высочайшей и героической» (7, с.129). Поэтому он выступал против излишней веротерпимости – не ради православия как такового, а с той точки зрения, что веротерпимость является признаком национального вырождения (8, с.186-191). «Прямое следствие потери религиозного единодушия, – писал он, – есть упадок духа вообще» (там же, с.289). Впрочем, Меньшиков высказывался за большую свободу православной церкви, за восстановление патриаршества (причём, по его мнению, новым патриархом мог бы стать Иоанн Кронштадтский (там же, с.109)) и церковных соборов (там же, с.291). С другой стороны, он осуждал «наше безобразное миссионерство», «ужасное выселение духоборов, десятка тысяч самых благочестивых и чистых душ во всём русском христианстве», лежащие «на совести г. Победоносцева» (7, с.126).
Так или иначе, Меньшиков отрицал мировую миссию русского народа как носителя православия. Он считал, что задача «обрусить всё нерусское и оправославить всё неправославное», во-первых, невыполнима из-за слабой способности русских к ассимиляции других народов, а во-вторых, ведёт к не лучшим последствиям: «“Обрусить всё нерусское” значит разрусить Россию, сделать её страной ублюдков, растворить благородный металл расы в дешёвых сплавах. То же относится и к оправославлению всего неправославного. Это была бы сплошная фальсификация веры, свойственной исключительно русскому племени». Этим непосильным задачам он противопоставлял более приземлённую – «сохранить себя» (там же, с.293). Споря с октябристом А. А. Столыпиным, Меньшиков говорит, что «водительство инородцев к высшим целям», которое тот пропагандирует как главную задачу имперской политики, «на самом деле есть упадок империи, разложение её на элементы», при ослаблении «царственного народа» ведущее к катастрофическим последствиям (там же, с.183). Внешне полемизируя с представителем октябристов, Меньшиков, несомненно, ведёт здесь скрытую полемику и с теми русскими мыслителями, которые придерживались традиционной имперской парадигмы, в том числе Л. А. Тихомировым. Последний упрекал программу Национального союза в «умолчании… о каком бы то ни было религиозном элементе» и в отсутствии указаний на какие-либо характерные черты русского народа (15, с.213-215). Явным ответом на идеи, высказывавшиеся Меньшиковым, были и следующие слова Тихомирова: «В узких порывах патриотизма и у нас понятие о вере ныне смешивается с понятием о племени и русский народ представляется живущим верой только для самого себя, в эгоистической замкнутости. Но такое воззрение внушается не христианским, а еврейским духом» (там же, с.221).
М. О. Меньшиков открыто проповедовал национальный эгоизм, национализм под его пером приобретал несколько «зоологический» характер, чего он и сам не отрицал («зоология, господа, великая наука, и пренебрегать её выводами могут лишь невежды» (8, с.430)). В противоположность русским традиционалистам, он подчёркивал, что русский национализм – «это просто национализм, только русский. Он точь-в-точь схож со всеми национализмами на свете и разделяет все их добродетели и грехи» (там же, с.390). Таким образом, всякое внутреннее нравственное содержание «русской идеи» (то есть, собственно говоря, само существование этой идеи) отвергалось. Меньшиков пришёл именно к такому национализму, который Леонтьев считал одной из форм космополитизма. Сила государства, с его точки зрения, заключается прежде всего в его внутреннем (прежде всего языковом и расово-этническом) единстве, а причину гибели великих империй он видел в их открытости для проникновения инородцев. «Знаменательно, – пишет он, – что гибельный закон, даровавший всем покорённым народам права римского гражданства, дан был Каракаллой, одним из тех тиранов, что жалели о невозможности отрубить народу голову одним ударом. Именно одним ударом, почерком пера, подписавшего убийственный для Рима закон об инородцах, империя квиритов была убита» (там же, с.69). В излишнем вмешательстве инородцев в жизнь государства (в том числе в высших сферах) Меньшиков видел и основную причину несчастий России. Он считал, что нерусским народам нельзя давать равные права с русскими: «В угоду довольно глупой либеральной моде инородцам дали было полное равноправие, полное разделение с нами господства, и что же вышло? То, что в состав первого же парламента инородцы выслали явных врагов России» (там же, с.74). Вместо упомянутого «водительства инородцев» Меньшиков считал, что России следовало отнестись к завоёванным территориям так, «как англичане к своим завоеваниям», то есть постараться «выжать из них все соки». Но, к его прискорбию, «наше полуинородческое правительство не было одержимо этим пороком» и, «покорив враждебные племена, мы вместо того, чтобы взять с них дань, сами начали платить им дань, каковая под разными видами выплачивается досель» (там же, с.156). Эта точка зрения особенно любопытна в сравнении с теми аргументами, которые использовались в конце XX века для обоснования развала СССР.
«Этнический национализм» неминуемо означал и разрыв с православной моралью. «В твердыню государственности нашей, – писал Меньшиков, – инородцы входят при помощи двух лжеучений – политического и религиозного. В силу первого лжеучения все “подданные” государства приравниваются к “гражданам” его, в силу второго – все люди рассматриваются как “братья”» (там же, с.176). Таким образом, традиционное христианское представление рассматривалось им как «лжеучение». Это касалось не только национального вопроса. «Прежде всего, – писал он, – давайте гнать вон из жизни лентяев и дармоедов, людей ничтожных, отродившихся как отброс народный. Жалость – вещь прекрасная, но пусть будет поменьше жалости к человеческой дряни, потерявшей в себе Бога, отрицающей его самим фактом смрадного своего существования» (7, с.136). Излишне доказывать, что это гораздо ближе к протестантской, чем к православной этике.
Подобные взгляды сформировались под явным влиянием западного социал-дарвинизма (хотя последний внешне отрицался Меньшиковым). Влияние популярных на Западе идей Гобино и Х. С. Чемберлена способствовало тому, что Меньшиков стал одним из первых в России пропагандистов расистских теорий. Ещё в 1911 г. он писал об «арийской расе» как об «аристократии человечества» (8, с.219). Позже эти взгляды приобретают ещё большую конкретность: «Когда вы бываете в европейской толпе, вы сразу замечаете, что англичане, французы, итальянцы и пр. имеют несколько более широкий череп, нежели малокультурные, например экзотические, народности». Впрочем, причины этого не генетические: мозг усовершенствован европейцами в основном благодаря просвещению, и у «самоедов и киргизов» есть шансы догнать их. Самое интересное, что Меньшиков признаёт «отсталость» и славянской «расы» по сравнению с европейцами, и единственным средством к её преодолению считает «втягивание народной массы в жизнь Европы» (там же, с.534-535). Таким образом, Меньшиков через посредство расизма фактически смыкается с западничеством.
Идея необходимости «раздельного существования» народов привела Меньшикова к признанию необходимости автономии для нерусских народов. По его словам, целью имперской политики должно стать «претворение нерусских элементов в русские», но там, где это недостижимо, «лучше совсем отказаться от враждебных “членов семьи”, лучше разграничиться с ними начисто» (там же, с.186). Для этого таким народам, как поляки, литовцы, грузины, армяне, надо дать территориальную автономию – «и не столько в их интересах, сколько в наших собственных», при этом «враждебность к России этих народностей» была бы «локализована, введена в определённые территории». Внутренние области России были бы в этом случае закрыты для иноплеменников. Меньшиков не видел большой беды и в полном отделении этих территорий: «Я был бы счастлив дожить до этого: я счёл бы Россию сбросившей своих маленьких врагов и очистившейся от чужеродных паразитов». На аргументы о неделимости России он отвечает следующим образом: «Я тоже настаиваю на неделимости России, но только России, то есть территории, занятой русским племенем» (там же, с.339-340).
Враждебное отношение к таким народам, как евреи и поляки, отчасти немцы, было характерно для многих представителей консервативного направления. Меньшиков добавил к этому списку много других народов, в том числе таких, которые «черносотенцы» официально признавали «дружественными» (51, с.21). Например, он предупреждает о «татарской угрозе», об «антигосударственном, враждебном России подъёме русского ислама». По его мнению, враждебны России и грузины, и армяне, и даже «полудикие племена финские» (8, с.184-185).
Совершенно особой и не очень последовательной точки зрения Меньшиков придерживался и в отношении украинцев. Для русского традиционалиста было совершенно бесспорным, что украинцы (точнее, «малороссы»), как и белорусы, составляют неотъемлемую часть русского народа, поэтому движение «украинофильства», или «мазепинства» враждебно не только по отношению к России в целом, но и по отношению к тому самому украинскому народу, интересы которого оно якобы представляет. Меньшиков, с одной стороны, был с этим согласен. «Самые ярые из них («мазепинцев»), – писал он, – отказываются от исторических имён “Россия”, “русские”. Они не признают себя даже малороссами, а сочинили особый национальный титул: “Украйна”, “украинцы”. Им ненавистна простонародная близость малорусского наречия к великорусскому, и вот они сочиняют свой особый язык, возможно, более далёкий от великорусского» (там же, с.225). В то же время Меньшиков часто высказывался о «Малороссии» подчёркнуто пренебрежительно, говоря об её «провинциальности» и тому подобных вещах. Признавая украинцев частью русского народа, Меньшиков одновременно мог написать и такое: «Подобно всем народностям, под властью чужой культуры малороссы имеют как бы две политические души вместо одной, и одна из них – чужая, великорусская» (там же, с.463). Итак, остаётся неясным, являются ли великороссы для малороссов «своими» или всё-таки «чужими». Меньшиков подчёркивал первенство в России именно великорусского, а не просто общерусского «начала» (там же, с.67): «Мы, великороссы, должны отстоять сложившееся в истории наше первенство среди малороссов и белорусов и, я уверен, отстоим его, но величайшая из наших побед должна состоять в том, чтобы доказать, что самая борьба этих русских племён с нами, русскими, в корне своём нелепа» (там же, с.471). Очевидно, что две эти задачи между собой мало совместимы. Тем более, что Национальный союз, который представлял Меньшиков, наибольшей популярностью пользовался именно в западных, прежде всего украинских, губерниях. Кстати, В. В. Шульгин по поводу украинцев придерживался противоположной точки зрения, считая, что великороссы «имеют, конечно, право называться русскими, ибо они бесспорно русские, но всё же они имеют это право не столь полное, как южане. Эти последние имеют право на “русскость” полнейшее, ибо слово “Русь” преимущественно связано с Киевом» (24, с.36).
Антисемитизм Меньшикова также имел определённые отличительные черты, вытекающие из его общей позиции по национальному вопросу. Но сначала стоит сказать о тех подходах к «еврейскому вопросу», которых придерживались русские традиционалисты. Из славянофилов значительное внимание этому вопросу уделял И. С. Аксаков. Он рассматривал еврейство прежде всего с религиозной точки зрения. Евреи ему представляются «такой национальностью, которая всё своё определение находит только в отрицании христианства, – и других элементов национальности, даже почти и физиологических не имеет». «Если бы евреи отступились от своих религиозных верований, – продолжает Аксаков, – и признали во Христе истинного мессию, никакого бы еврейского вопроса и не существовало. Они тотчас бы слились с теми христианскими народами, среди которых обитают» (1, с.23). Евреи, противопоставляющие себя христианству, не могут требовать равноправия в христианских странах. Также Аксаков значительное внимание уделял экономическим аспектам еврейского вопроса, эксплуатации евреями русского населения «черты оседлости».
Приблизительно такими же подходами руководствовались и другие правые идеологи. Л. А. Тихомиров писал: «Заботиться теперь о том, чтобы евреям не было от нас какого-нибудь притеснения, – это очень походило бы на размышления овцы о том, как ей не обидеть чем-нибудь бедного волка. Независимо от степени своих прав, евреи забивают нас во всём». По его мнению, расширение прав евреев могло вести только к установлению их полного господства в России (он подчёркивал в том числе и их «первенствующую роль» в революции 1905-1907 гг.), поэтому на данном этапе в положении еврейства лучше ничего не менять – ни в сторону ужесточения, ни в сторону смягчения (21, с.337-339).
Экономическими и религиозными аргументами в своей антиеврейской пропаганде пользовались и политические лидеры «черносотенства». Н. Е. Марков писал: «Если Христос действительно был предсказанным пророками Мессией и они – евреи – распяли долгожданного и единственного Спасителя своего, то, значит, конец еврейству, конец иудаизму! Но как же быть тогда с торжественными обетованиями Божиими, коими в иудейском представлении Сам Господь связал себя с Израилем на веки веков? Еврейский ответ был дан в Талмуде. Этот ответ отразил сверхчеловеческую злобу поражённого иудаизма против поразившего его Христа» (6, с.34). В другом месте Марков цитирует «воззвание» А. Кремье «к евреям вселенной»: «Национальность наша есть религия наших отцов, и мы не признаём никакой иной» (там же, с.105). Таким образом, фактически еврейство понимается не как народ, а как некая вредоносная религиозная секта. В 1929 г. Марков писал: «Не классовая борьба, не борьба народов, а борьба за существование наций с еврейским интернационалом составляет смысл и содержание современной эпохи человеческой истории» (там же, с.462). (Говоря о Маркове, надо пояснить, что я ссылаюсь на его эмигрантские работы. Нет оснований полагать, что он пересмотрел после революции свои основные взгляды – скорее наоборот, укрепился в них).
В программе Союза русского народа предлагалось ограничить представительство евреев в Государственной думе тремя депутатами с совещательным голосом «для доклада Думе о частных нуждах еврейского народа», причиной этого ограничения была «разрушительная, антигосударственная деятельность сплочённой еврейской массы, её непримиримая ненависть ко всему русскому» (11, с.107). В соответствии с уставом Союза, евреи в него не принимались «даже в том случае, если они примут христианство» (13, с.414). Впрочем, среди влиятельных правых деятелей были и этнические евреи – например, В. А. Грингмут и И. Я. Гурлянд, редакторы соответственно газет «Московские ведомости» и «Россия» (29, с.154-155). Газета «Русское знамя» (орган Союза русского народа) в одной из статей говорила о «внезапно возвысившемся юрком еврейчике Гурлянде» (там же, с.157), но очевидно, что далеко не все «черносотенцы» были антисемитами в собственном смысле этого слова.
М. О. Меньшиков к прежним аргументам впервые добавил и аргументы расовые. Он считал, что антисемитизм не может быть объяснён религиозными причинами: «хотя поступок евреев с Христом не из таких, чтобы внушить к ним симпатию, – нужно помнить, что ещё за тысячу лет до Христа и христианства среди народов самых различных вер евреи внушали к себе то же отвращение и тот же страх» (8, с.132). Это объясняется с позиций расовой теории: евреи объявляются низшей расой, которая руководствуется самыми низменными инстинктами: «При всевозможных условиях еврей – ростовщик, фальсификатор, эксплуататор, нечестный фактор, сводник, совратитель и подстрекатель, человеческое существо низшего, аморального типа», он чужд христианству органически, «по прирождённым нравственным, вернее – безнравственным инстинктам» (там же, с.132-133). Еврей характеризуется как «паразитный тип», существующий за счёт окружающих народов (там же, с.247).
Объявляя евреев «народом азиатским и желтокожим» (там же, с.221), Меньшиков характеризует рост их влияния в России как «нашествие Азии с Запада» (там же, с.282). Такое подчёркивание их «азиатского происхождения» выдаёт «европейское происхождение» точки зрения самого Меньшикова, поскольку в те годы «расовый» антисемитизм в Европе, прежде всего в Германии, получает всё более широкое распространение. По мнению Меньшикова, «экономический паразитизм» евреев, так же как и их религиозные особенности, служит только внешним поводом к вражде (там же, с. 272), реальная же причина – расовое отвращение: «В диких на вид погромах и манифестациях обнаруживается протест естественной чистоты расы против противоестественного смешения их. Помесь высших пород с низшими всегда роняет высшие» (там же, с.274).
Меньшиков порицал русское правительство за излишне либеральный подход к еврейскому вопросу. По его мнению, меры, которые принимались на протяжении XIX века к «слиянию» евреев с коренным населением (например, при помощи высшего образования), могли дать только противоположный результат – образованные евреи использовали полученные знания для борьбы с Россией (там же, с.137). Министр просвещения Делянов (подчёркивалось его армянское происхождение) обвинялся в либерализме за полное невнимание к соблюдению им же установленных процентных норм для приёма евреев в высшие учебные заведения, в результате чего число студентов-евреев намного превышало эти нормы (там же, с.147-148). Возможность для определённых категорий евреев жить за пределами черты оседлости Меньшиков также осуждал; по его мнению, именно во внутренних областях России они особенно опасны, в частности, активнее всего участвуют в революционном движении (там же, с.244-245). Для борьбы с этим злом он предлагал наглухо закрыть черту оседлости и принять все меры к поощрению эмиграции евреев за границу. «Я лично искренний сторонник идей сионизма» (там же, с.396), – писал Меньшиков, имея в виду стремление к переселению евреев в Палестину.
Меньшиков придерживался точки зрения на русскую революцию как на «еврейскую затею» – именно евреи составляли большую часть революционных лидеров, равно как и «пристанодержателей революции жидокадетского лагеря» (там же, с.242-243). Здесь Меньшиков не был одинок – так же воспринимали революцию (в широком смысле этого слова – и революционное движение, и революцию 1905-1907 гг., и события 1917 г) практически все правые лидеры. В. В. Кожинов пишет в опровержение этого мнения: «сегодня множество “борцов” с пресловутым антисемитизмом прямо-таки обожают приписывать своим противникам тезис, согласно которому именно и только евреи устроили русскую революцию… Но даже самый что ни на есть “черносотенный” идеолог Н. Е. Марков писал о роковом феврале 1917 года: “Тут за дело взялись не бомбометатели из еврейского Бунда, не изуверы социальных вымыслов, не поносители чести Русской Армии Якубзоны, а самые заправские российские помещики, богатейшие купцы, чиновники, адвокаты, инженеры, священники, князья, графы, камергеры и всех Российских орденов кавалеры”» (29, с.165). Но Кожинов приводит не всю цитату. Перед этим Марков пишет, что революция 1917 года была подготовлена «в умах народа планомерной предательской деятельностью послушного скрытым велениям тёмной силы либерального большинства Государственной Думы» (6, с.153). Под «тёмной силой» подразумеваются масонство и стоящее за ним еврейство, то есть «заправские российские помещики» и прочие понимаются именно как орудия в еврейских руках. Кстати, стоит привести ещё один момент из книги В. В. Кожинова, где он некорректно цитирует того же Маркова. Он говорит «о принципиальном отказе Н. Е. Маркова и его единомышленников от участия в братоубийственной гражданской войне. Так, редактируемый Н. Е. Марковым журнал “Двуглавый орёл” провозглашал в марте 1921 года: “Государь не решился начать междоусобную войну, не решился сам и не приказал того нам”» (29, с.82). Но речь в этом фрагменте на самом деле идёт о событиях февраля 1917 г., и эта позиция обосновывается тем, что шла война, и необходимо было объединиться вокруг пусть даже революционного Временного правительства (6, с.371). Что же касается участия в Гражданской войне и последующей борьбы с большевиками, то здесь Марков даже склонен был преувеличивать свою роль, и ни к какому «принципиальному» примирению он вовсе не стремился. Но вернёмся к «еврейской» теме. Марков постоянно подчёркивал еврейский характер русской революции: «Евреи подстроили и вызвали Японскую войну. <…> Евреи сделали всё возможное, чтобы во время войны поднять внутри России бунты и смуту и подготовить революционное движение 1905 года» (там же, с.132). Витте – масон, а значит, ставленник еврейства, – подготовил роковой манифест 17 октября, «которым царскому самодержавию был нанесён ужасный удар» (там же, с.133). Эта же сила организовала Февральскую революцию, но использовала для этого «русские руки»: «Руки были русские, но мозги-то – еврейские. Если бы евреи не укрылись в то время за широкую русскую спину и въявь показали себя народу до революции, то никакой революции и не было бы. За евреями никто и не пошёл бы против Царя» (там же, с.186).
Итак, юдофобия (в буквальном смысле слова – то есть «страх перед еврейством») действительно была одной из основ миросозерцания русских правых начала XX века. Но, на мой взгляд, нет основания сближать их по этой причине с нацизмом: за исключением М. О. Меньшикова, их антисемитизм не носил расового характера, а основывался на, во-первых, религиозных, а во-вторых, экономических моментах. Славянофильские представления об отсутствии в России почвы для социальных конфликтов заставляли крайне правых видеть в еврействе ту чуждую силу, которая вносит в русскую жизнь эти конфликты, и энергию части народа, которая в противном случае пошла бы на революционные действия, на определённом этапе удавалось направлять против евреев. Впоследствии Н. Е. Марков писал, что еврейские погромы 1905-1906 гг., в противоположность прежним, носили «антиреволюционный» характер (там же, с.494), но по сути здесь оценка лидера «черносотенцев» смыкается с рядом оценок советской историографии, которые трудно признать правильными.
Подводя итог главы, надо сказать, что в своих подходах к принципам православия и народности большинство правых идеологов начала XX века следовали за своими славянофильскими и постславянофильскими учителями. «Народность» понималась в нераздельности с «православием» и «самодержавием» и не имела самодовлеющего значения. Исключением здесь стал М. О. Меньшиков, поставивший «народность» на первое место в триаде и подчинивший ей два остальных принципа. Для большинства консервативных мыслителей начала XX века характерно также ослабление (по сравнению с их предшественниками) антизападнических настроений. Россия и Запад чаще воспринимаются как две части одного целого – христианского мира (у традиционалистов) или «арийского человечества» (у М. Меньшикова). В эмиграции у тех, кому удалось выжить, «западнические» настроения ещё более усилились. Марков с негодованием писал о национально-освободительных движениях Азии и Африки, видя в них «движение против Европы и против христианства», направляемое из Москвы «иудо-советской властью» (там же, с.44-45). Это в корне противоречило, например, взглядам К. Н. Леонтьева, который видел в России потенциального лидера Востока в его борьбе с Западом. Критикуя евразийцев, Марков писал: «Большевизм идёт из Азии так же, как и коммунизм; право и собственность – из Рима. Спасение России – лицом к Европе» (12, с.195), крайне правый Марков сомкнулся здесь с европейскими социал-демократами, которые в лице К. Каутского определили большевизм как «азиатизацию Европы» (28, с.81-82). Подобно тому, как экономика России к началу XX века оказалась в зависимости от Западной Европы, русские консервативные идеологи также оказались в зависимости от европейских доктрин.
Tags: статьи
Subscribe

  • Барнаул, часть 4 (5 октября 2019 г.)

    Ну что ж, сегодня – последний пост об осеннем путешествии 2019 года. Закончим прогулку по Барнаулу, пройдясь от берега Оби до вокзала по…

  • Барнаул, часть 3 (5 октября 2019 г.)

    Итак, последний день осеннего путешествия. В этот день я ходил по центру города Барнаула, то есть преимущественно по тем местам, которые посетил уже…

  • Барнаул, часть 2 (4 октября 2019 г.)

    Сегодня завершим прогулку по северо-западной, «новой» части Барнаула. Ярко выраженной главной улицы в этом районе нет, достопримечательности…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments