Павел Петрович (pavel_petukhov) wrote,
Павел Петрович
pavel_petukhov

Categories:

Правая идеология в России начала XX века. Гл.1. 2

(продолжение)

Собственные предложения Тихомирова в данной сфере сводились к следующему. Он предлагал преобразовать Госсовет в Законодательный совет с участием выборных народных представителей. Последние должны были избираться «по высокому образовательному или общественно-служебному цензу» (там же, с.138-139); непонятно, правда, как это согласовать с предостережениями от влияния революционной интеллигенции, значительная часть которой, вероятно, вполне удовлетворяла бы образовательному цензу. В Законодательном совете должны быть представлены выборные от земств, городских, сословных и профессиональных организаций; представители народностей, не имеющих гражданских прав, могли бы вызываться в качестве экспертов с совещательным голосом. Членов Совета должен утверждать монарх.
Государственная дума должна быть преобразована в Народную Думу, где заседали бы выборные от всех групп граждан империи. К компетенции Думы относилось бы «рассмотрение всего, о чём Государь Император пожелает посоветоваться с народом, и предоставление Верховной власти всего, что поручит народ» (там же, с.139), то есть чисто совещательные функции. Дума созывалась бы раз в 3 года, причём император мог исключить из его состава любого «недостойного». В особых, чрезвычайных случаях император мог созывать Земский Собор, куда бы входили все органы власти, высшие воинские чины, церковное руководство и «специально вызванные государем или самим Земским Собором представители сословий и частные лица, известные особыми заслугами перед Отечеством» (там же, с.141-142).
По мнению Тихомирова, Верховная власть, как «орган интеграции», должна для выработки политики в отношении различных социальных групп проводить «не арифметический подсчёт интересов, а тот живой подсчёт их социальной необходимости, который не выражается цифрами численности разных групп, а становится ясен лишь при свете цели: общенациональное процветание» (18, с.494-495). Монархическое начало должно господствовать в России по той причине, что «наше историческое строение» держалось на уверенности в известных бесспорных началах нравственности и общественного быта» (21, с.225). Здесь Тихомиров, по сути дела, даёт определение идеократии.
Таким образом, Тихомиров выступал приверженцем органической теории государства, согласно которой человек предстаёт в качестве не изолированного индивида, а части некой группы, выполняющей определённые общественные функции. Государство имеет дело именно с этими группами, а не с индивидами (атомами). Такое понимание было характерно для традиционного общества, а в XX веке было возрождено в теории и практике «корпоративного государства». Среди русских мыслителей более позднего времени близкие идеи высказывали евразийцы, согласно учению которых, представительные органы в будущем корпоративном государстве должна представлять не партии и не абстрактную «общую волю», а конкретные интересы конкретных социальных, профессиональных, территориальных и т.п. групп населения. Все эти разнородные интересы были бы объединены идеократическим государством, которое руководствовалось бы хотя и не «религиозно-нравственным идеалом», но определённой «истинной» идеологией, имевшей у евразийцев, как и у Тихомирова, православное происхождение.
Некоторые идеи Тихомирова в области государства, как это ни парадоксально, развивали даже коммунисты. Например, Тихомиров писал о разделении властей следующее: «Государственные учреждения строятся по обычному типу, указанному наукой и практикой, то есть с разделением на функции законодательную, исполнительную и судебную, которые взаимно независимы… Но все они одинаково подчинены Верховной власти, и граждане сохраняют безграничное право апелляции к ней» (15, с.137-138). «Большая Советская энциклопедия» характеризует теорию «разделения властей» как буржуазную теорию, не учитывающую классовую структуру общества. В социалистических же странах «существование… государственных органов с различной компетенцией означает, что при проведении в жизнь принципа единства государственной власти необходимо определённое разделение по осуществлению функций государственной власти». Несмотря на различную аргументацию, сходство очевидно, и объяснить его можно идеократическим характером как концепций Тихомирова, так и советской государственности, а идеократия предусматривает определённое единство власти. На практике советское государство первого периода (до 1936 г.) представляло собой определённый вариант корпоративного государства (отдельное представительство от рабочих и крестьян и т.д.), объединённого именно идеократической властью. Интересно отметить также такую идею Тихомирова, отчасти реализованную в советское время, как предложение утверждать журналистов правительством, что препятствовало бы влиянию на общественное мнение людей бездарных или безнравственных.
Итак, мы видим, что Тихомиров создал совершенно своеобразную теорию монархической государственности. Нет никаких оснований для утверждения В. А. Твардовской, что «оригинальным мыслителем Тихомиров не был. В народовольческий период его “заряжали” идеями А. Д. Михайлов и А. И. Желябов – с арестами публицистика его потускнела. В среде охранителей он попал под опеку Победоносцева, подсказывавшего ему темы и сюжеты для разработки и контролировавшего их исполнение» (46, с.287-288). На самом деле публицистика Победоносцева, во многом построенная на казуистике, не может идти ни в какое сравнение с оригинальными идеями Тихомирова. Однако, как мы увидим, «правые» практически не воспользовались этими идеями (и действительно, они были слишком сложны для понимания широкой массы, как и, например, идеи Данилевского и Леонтьева). Тихомиров после 1905 г., хотя и был известным публицистом, а позже – редактором влиятельной газеты «Московские ведомости», официальным идеологом не был и не состоял ни в какой политической партии, поэтому его влияние постепенно сходило на нет. Критика конституционализма другими правыми идеологами имела более простые формы.
По воспоминаниям В. В. Шульгина, его отчим Д. И. Пихно, редактор газеты «Киевлянин» и известный правый деятель, воспринял Манифест 17 октября 1905 г. с отчаянием: «Там, в Петербурге, потеряли голову от страха… Или ничего, ничего не понимают… Я буду телеграфировать Витте, это Бог знает что они делают, они сами делают революцию. Революция делается оттого, что в Петербурге трясутся. Один раз хорошенько прикрикнуть, и все станут на места <…> Разве можно успокоить явным выражением страха. Кого успокоить? Мечтательных конституционалистов. Эти и так на рожон не пойдут, а динамитчиков этим не успокоишь. Наоборот, теперь-то они и окрылятся, теперь-то они и поведут штурм» (23, с.76). Таким образом, правые в 1905 г. использовали те же аргументы, что и их предшественники в конце правления Александра II: либералы только открывают дорогу революционерам, и выполнять их требования не имеет никакого смысла.
Монархические (они же крайне правые) партии изначально создавались для защиты неограниченного самодержавия и в противовес конституции и парламентаризму. В программе Русской монархической партии указывалось, что враги самодержавной власти «хотят ограничить её посредством Государственной думы, превратить Думу в конституционный парламент, решениям которого Государь должен будет беспрекословно подчиняться», Монархическая же партия настаивает на неприкосновенности самодержавной власти в том виде, «в каком Государь получил её от Своих Царственных предков» (11, с.109).
В уставе Союза русского народа (1905 г.) утверждается: «Самодержавие русское создано народным разумом, благословлено Церковью и оправдано историей; Самодержавие наше – в единении Царя с народом». При этом отмечалось, что «современный бюрократический строй, заслонивший светлую личность русского Царя от народа и присвоивший себе часть прав, составляющих исконную принадлежность русской самодержавной власти, привёл отечество наше к тяжёлым бедствиям и потому подлежит коренному изменению» (13, с.411). В «Основоположениях» СРН утверждалось, что «русские государи, начиная с Петра I, хотя и продолжали именовать себя самодержавными, но это самодержавие было уже не православно-русским, а весьма близким к западноевропейскому абсолютизму, основанному не на православно-церковном и земско-государственном единении и общении царя с народом, а на праве сильного…» (51, с.19). Для изменения этого строя признавалась необходимость Государственной думы, «как органа, являющего из себя создание непосредственной связи между державною волею Царя и правосознанием народа» (13, с.411), лишённого, по сути, законодательных функций. В другом варианте программы Союза, опубликованном в сборнике «Российские партии, союзы и лиги» (1906) упоминалось «учреждение Государственной думы с правом непосредственного доклада Государю, правом запроса министрам, правом фактического контроля над деятельностью министров, правом испрошения Высочайшего соизволения на предание их суду» (11, с.107). Всякое ограничение царской власти отвергалось. Неофициально предпочтение отдавалось не Государственной думе, а Земскому собору, созываемому от случая к случаю и состоящего из «излюбленных коренных русских людей» (51, с.20).
Как мы видим, правая идеология начала XX века вернулась в данном вопросе к своим славянофильским истокам. С другой стороны, по словам С. А. Степанова, монархисты «не восприняли теорию классового происхождения государства (XIX в.), прошли мимо рационалистических объяснений необходимости самодержавия (XVIII в.), отвергли доктрину общественного договора (XVII в.). Шествие в глубину веков вывело черносотенцев на древнюю идею божественного происхождения царской власти» (там же, с.18). Впрочем, надо отметить, что эта «древняя идея» только и могла быть понята широкими массами и в целом соответствовала народному правосознанию, и обвинять правых в «теоретической беспомощности», как это делает Степанов, не имеет смысла. Теоретические построения Л. А. Тихомирова или даже – на гораздо более низком уровне – Н. И. Черняева играли одну роль, а общедоступные брошюры и газетная публицистика – другую.
Демократия подвергалась крайне правыми жёсткой критике. Они подчёркивали, что в решении государственных вопросов мнение большинства не может быть истиной в последней инстанции и что более правильную позицию здесь может занять подготовленное меньшинство. Одновременно доказывалось и несколько другое положение – что как раз демократия западного типа и не может выявить подлинную волю народа, а только даёт простор для коррупции и для всевластия политиканов. По сути дела, здесь повторялась аргументация К. П. Победоносцева (из его статей «Великая ложь нашего времени» и т.д.), а идеи Л. А. Тихомирова, о которых шла речь выше, вновь оставались в стороне.
Среди правых не существовало единства по вопросу об отношении к Государственной думе. Несмотря на то, что в устав Союза русского народа был включён пункт о признании Думы, значительная часть руководства Союза во главе с А. И. Дубровиным была настроена по отношению к ней резко негативно. Ещё в 1905 г. Дубровин выступил против Манифеста 17 октября, доказывая, что «так как этот манифест вырван у царя под угрозой гр. Витте, то он никакой силы и значения не имеет, что потому Союз р. н. не должен признавать такого манифеста и должен бороться всеми силами и средствами… чтобы власть царя была неограниченная, чтобы царь был неограниченным монархом» (13, с.56). Во многом именно на этой почве произошёл раскол Союза и отделение от него новой партии – Русского народного союза имени Михаила Архангела во главе с В. М. Пуришкевичем. Впрочем, и в «Памятке» этой партии была закреплена верность «Самодержавной Царской Власти», которая «обеспечивает русскому народу господствующее положение в нашей стране», «может вносить мир и согласие между сословиями». Царь, по словам «Памятки», «защищает русский народ от засилия интеллигенции и еврейства; труженика он охраняет от эксплуатации капиталиста». Указывалось, что царская власть в России не ограничена никакими «другими властями»; члены Государственной думы хотя и избираются населением, но утверждаются царём, то есть, подобно министрам и губернаторам, «получают свои полномочия от Его Величества». Пункту Манифеста 17 октября, согласно которому «ни один закон не может восприять силы без одобрения Государственной думой», давалась своеобразная трактовка: он, оказывается, ограничивает не власть царя, а только власть министров, которые «не имеют права относить на Высочайшее утверждение составленных ими законопроектов, не предложив эти законопроекты на предварительное обсуждение Государственной думы и Совета»; царь же имеет право издать закон без согласия как Думы и Совета, так и министров. По мнению руководителей «Союза Михаила Архангела», ограничение царской власти для народа не означает ничего хорошего, поскольку в результате «власть забирает не народ, а сословия побогаче и посильнее» – «торговцы, промышленники и вообще капиталисты», а также антинародная, антигосударственная и атеистическая интеллигенция (10, с.3-6).
В дальнейшем (1909-1911 гг.) Союз русского народа постиг ещё один раскол: его руководство фактически возглавил Н. Е. Марков, сам являвшийся депутатом Государственной Думы и настроенный в пользу признания её необходимости, а наиболее ортодоксальные монархисты во главе с А. И. Дубровиным образовали свой «Всероссийский дубровинский союз русского народа», по-прежнему отрицавший парламентаризм. Впрочем, ни марковцы, ни тем более дубровинцы уже давно не пользовались поддержкой государственной власти. Правительство ещё со времён П. А. Столыпина сделало ставку на другую политическую силу – думскую фракцию «умеренно правых и русских националистов» (среди её деятелей наиболее известен В. В. Шульгин) и образовавшийся на её основе в 1908 г. Всероссийский национальный союз.
Среди идеологов националистов следует особенно отметить ведущего публициста газеты «Новое время» М. О. Меньшикова. Существует мнение, что националисты стояли ближе к либералам, чем к «традиционалистам», и что их нельзя отождествлять с «черносотенцами» (36, с.38). «Я не разделяю ни системы мыслей, ни темперамента, ни характера черносотенной партии» – писал сам Меньшиков (8, с.127). Но в то же время он подчёркивал, что «наши национальные начала были провозглашены ещё задолго до возникновения партии националистов – именно такими “черносотенными” организациями Петербурга, каково Русское собрание и союз г-д Дубровина и Пуришкевича» (там же, с.24). Следует признать, что националисты пусть не по непосредственной политической деятельности, но по своим взглядам, идейным основам были ближе к «черносотенцам», чем, например, к октябристам. Националисты изначально не отрицали необходимости парламента и говорили о самодержавии в «единении с законодательным народным представительством» (этот пункт резко критиковал Л. А. Тихомиров, подчёркивая, что он является пережитком «октябризма» (15, с.214-215)). Меньшиков писал, что Национальный союз одинаково отличается «от революционных и реакционных партий. И те и другие отвергают существующий порядок вещей, мы его признаём базой для дальнейшего развития…» (8, с.84). Но, подобно крайне правым, он критиковал и демократию, (которая привела к гибели античный мир) (там же, с.163), и либеральную бюрократию, якобы стремящуюся ввести в России республиканский или «скрытно-республиканский» образ правления (там же, с.40), а подобно самому Тихомирову, настаивал на необходимости «представительства от трудовых корпораций», которое, правда, «могло бы внести строгий контроль над администрацией и национальный разум в законодательство» (там же, с.45). Кадетов и даже октябристов Меньшиков считал «еврейско-либеральными партиями» (там же, с.178), хотя и допускал в крайних случаях, при отсутствии националистического или правого кандидата, возможность голосовать за «честных» и русских по крови представителей этих партий (там же, с.334), а говоря о своих разногласиях с крайне правыми, подчёркивал, что последним «законодательное единение царя с народом… кажется ограничением самодержавной власти. Националистам это не кажется» (там же, с.178). Столыпина он упрекал в излишней терпимости по отношению к «кадетам и кадетоидам», слишком нерешительной борьбе с революцией, а также в «недостаточно глубоком пересмотре избирательного закона» (там же, с.278). Но, с другой стороны, обращаясь к истории, Меньшиков критиковал Ивана Грозного и Петра I за то, что при них «самодержавие превысило свою меру и вступило в борьбу уже с православием и народностью» (там же, с.308), что крайне правым не могло не казаться политической ересью. В 1915 г. он писал, что «следует признать величайшим несчастием то обстоятельство, что вспоминаемое сегодня “17 октября” произошло в 1905 году, а не в 1805-м и даже не в 1705 году», когда достаточно было не отменять земских соборов и не ликвидировать боярскую думу, которые вполне могли стать зачатками парламента (там же, с.528). Таким образом, националисты во главе с М.О. Меньшиковым занимали по данному вопросу среднюю позицию между крайне правыми и умеренными либералами. Надо учитывать к тому же, что эта партия была теснее всего связана с правительством и не могла не «колебаться вместе с линией» последнего.
Делая краткий вывод, надо отметить, что теоретически большинство правых по вопросу о самодержавии оставались на традиционалистских позициях и всем формам правления предпочитали неограниченную монархию. В. В. Шульгин позже, в эмиграции, писал, что дореволюционные правые допустили ошибку, придавая излишне большое значение власти царя: «Никому в голову не приходило, что пора чистый монархизм менять на “фашизм”, то есть рядом с монархом поставить “вождя”, который восполнял бы “случайности рождения”…» (24, с.91). Для обоснования превосходства самодержавия использовались разные аргументы – от теории божественного происхождения царской власти до рационалистических доказательств в духе Монтескьё. Оригинальных теоретических построений русские правые начала XX века не создали. Исключением стал Л. А. Тихомиров, но как раз его идеи не получили широкой известности и популярности. Значительное влияние на русских монархистов оказали западные консервативные мыслители – Ж. де Местр, Т. Карлейль и т.д. Их идеология во многом представляла собой эклектическое сочетание славянофильства, «официальной народности» и западного консерватизма. В то же время на практике большая часть правых примирилась с существованием представительных органов и приняла участие в их функционировании. Как будет показано позже, такую же непоследовательность правые проявили и в экономических вопросах, теоретически осуждая капитализм, но на практике принимая его. Конечно, такое противоречие между словами и делами не могло благотворно сказаться на судьбе монархических партий.
Tags: статьи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments